С. Д. Довлатов Зона: сочинение

Главная тема романа Довлатова «Зона»

Сергей Довлатов — писатель нашего времени. Он стал известен только в восьмидесятых годах. У нас же в стране его книги появились несколько лет назад, в начале девяностых. Вся жизнь писателя была движением, энергией. Родившись в эвакуации 3 сентября 1941 года в Уфе, он умер в эмиграции 24 августа 1990 года в Нью-Йорке. С 1978 года — двенадцать лет — Довлатов жил в США, где окончательно выразил себя как прозаик. На Западе он выпустил двенадцать книг на русском языке. Его книги стали издаваться и на английском, и на немецком языках.

При жизни Довлатов переведен также на датский, шведский, финский, японский. Лауреат премии американского Пен-клуба, он печатался в престижнейшем американском журнале «Ньюйоркер», где до него из русских прозаиков публиковали лишь Набокова. Самым лестным образом отзывались о Довлатове Курт Воннегут и Джозеф Хел-лер, Ирвинг Хау и Виктор Некрасов, Георгий Владимов и Владимир Войнович. Почему же все-таки российский талант на Родине всегда в оппозиции? Не потому ли, что его цель — идеал? По завету нашей классической литературы место художника — среди униженных и оскорбленных. Он там, где нет правосудия, где угасают мечты, царит беззаконие и разбиваются сердца. Но из темного болота жизни художник извлекает неизвестный до него смысл, образы.

Они «темны иль ничтожны» — с точки зрения господствующей морали. А поэтому и сам художник всегда ужасающе темен для окружающих.

Довлатов сильно увлекался американской прозой: Шервудом Андерсоном, Хемингуэем, Фолкнером, Сэлинджером. Влияние это очевидно. Особенно в шестидесятые—семидесятые годы, когда автор жил то в Ленинграде, то в Таллине и по мелочам публиковался в журнале «Юность». В Нью-Йорке оказалось, что эталоном прозы Довлатову служат «Повести Белкина», «Хаджи-Мурат», рассказы Чехова. Понадобилась эмиграция, чтобы убедиться в точности и правильности своего предчувствия: «. похожим быть хочется только на Чехова». Эта фраза из довлатовских «Записных книжек» очень существенна. Метод поисков, так сказать, художественной правды у Довлатова специфически чеховский. «Если хочешь стать оптимистом и понять жизнь, то перестань верить тому, что говорят и пишут, а наблюдай сам и вникай». Это уже из «Записной книжки» Чехова — суждение, необходимое для понимания творчества и жизненных принципов Довлатова.

В первую очередь писателя интересовало разнообразие самых простых людей и ситуаций. Соответственно в этом отношении его представление о гении: «бессмертный вариант простого человека». Вслед за Чеховым он мог бы сказать: «Черт бы побрал всех великих мира сего со всей их великой философией!

Произведение «Зона», опубликованное в 1983 году, сначала в Америке, у нас — гораздо позже, имеет второе название — «Записки надзирателя». Это своего рода дневник, хаотические записки, комплект неорганизованных материалов, описывающих в точности жизнь уголовной колонии. Рассказ ведется от первого лица — человека, работавшего в этой колонии надзирателем. Он рассказывает о дикости, ужасе мира, в который он попал. Мира, в котором дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировками, насиловали коз. Мира, в котором убивали за пачку чая. Он пишет о людях, живущих в этом мире. О людях с кошмарным прошлым, отталкивающим настоящим и трагическим будущим.

Но, несмотря на весь ужас и кошмар этого мира, жизнь продолжалась. И в этой жизни даже сохранились обычные жизненные пропорции. Соотношение радости и горя, добра и зла оставалось неизменным. В этой жизни, пишет он, были и труд, и достоинство, и любовь, и разврат, и патриотизм, и нищета. Были и карьеристы, и люмпены, и соглашатели, и бунтари. Но система ценностей была полностью нарушена. То, что еще вчера казалось важным, отошло на задний план. Обыденное становилось драгоценным, драгоценное — нереальным. В этом диком мире ценились еда, тепло, возможность избежать работы.

В рассказе есть эпизод, где автор рассказывает о человеке, мечтавшем стать на особом режиме хлеборезом. «. Это был хмурый, подозрительный, одинокий человек. Он напоминал партийного босса, измученного тяжелыми комплексами». Для того чтобы занять такое место, в зоне надо было лгать, льстить, выслуживаться, идти на шантаж, подкуп, вымогательство. Любыми путями добиваться своего.

Сравнивая в предисловии к «Зоне» себя с Солженицыным, Довлатов говорит, что книги их совершенно разные. Солженицын был заключенным и описывал политические лагеря. Довлатов же писал о надзирателе в уголовном лагере. Если говорить о художественном своеобразии произведения, то стоит заметить, что в этих хаотических записках прослеживается общий художественный сюжет, в какой-то мере соблюдено единство времени и места; действует один лирический герой (конечно, если можно назвать надзирателя «лирическим»). Можно сказать, что довлатовское повествование разделено не на главы, а на абзацы, на микроновеллы, как в чеховском театре, границей между ними является пауза. Любая из них может оказаться роковой.

Читайте также:
Рецензия по роману О. Гончара Человек и оружие: сочинение

Отчетливо демократическая ориентация довлатовской прозы сомнений не вызывает. И иного принципа отношений между людьми, чем принцип равенства, он не признавал. Но понимал: равными должны быть люди разные, а не одинаковые. В этом он видел нравственное обоснование демократии, и это убеждение диктовало ему и выбор героев, и выбор сюжетов.

С. Д. Довлатов Зона: сочинение

Сергей Довлатов — писатель нашего времени. Он стал известен только в восьмидесятых годах. У нас же в стране его книги появились несколько лет назад, в начале девяностых.

Вся жизнь писателя была движением, энергией. Родившись в эвакуации 3 сентября 1941 года в Уфе, он умер в эмиграции 24 августа 1990 года в Нью-Йорке. С 1978 года — двенадцать лет — Довлатов жил в США, где окончательно выразил себя как прозаик. На Западе он выпустил двенадцать книг на русском языке. Его книги стали издаваться и на английском, и на немецком языках. При жизни Довлатов переведен также на датский, шведский, финский, японский. Лауреат премии американского Пен-клуба, он печатался в престижнейшем американском журнале “Ньюйоркер”, где до него из русских прозаиков публиковали лишь Набокова. Самым лестным образом отзывались о Довлатове Курт Воннегут и Джозеф Хеллер, Ирвинг Хау и Виктор Некрасов, Георгий Владимов и Владимир Войнович. Почему же все-таки российский талант на Родине всегда в оппозиции? Не потому ли, что его цель — идеал? По завету нашей классической литературы место художника — среди униженных и оскорбленных. Он там, где нет правосудия, где угасают мечты, царит беззаконие и разбиваются сердца. Но из темного болота жизни художник извлекает неизвестный до него смысл, образы. Они “темны иль ничтожны” — с точки зрения господствующей морали. А поэтому и сам художник всегда ужасающе темен для окружающих.

Довлатов сильно увлекался американской прозой: Шервудом Андерсоном, Хемингуэем, Фолкнером, Сэлинджером. Влияние это очевидно. Особенно в шестидесятые—семидесятые годы, когда автор жил то в Ленинграде, то в Таллине и по мелочам публиковался в журнале “Юность”. В Нью-Йорке оказалось, что эталоном прозы Довлатову служат “Повести Белкина”, “Хаджи-Мурат”, рассказы Чехова. Понадобилась эмиграция, чтобы убедиться в точности и правильности своего предчувствия: “. похожим быть хочется только на Чехова”. Эта фраза из довлатовских “Записных книжек” очень существенна. Метод поисков, так сказать, художественной правды у Довлатова специфически чеховский. “Если хочешь стать оптимистом и понять жизнь, то перестань верить тому, что говорят и пишут, а наблюдай сам и вникай”. Это уже из “Записной книжки” Чехова — суждение, необходимое для понимания творчества и жизненных принципов Довлатова.

В первую очередь писателя интересовало разнообразие самых простых людей и ситуаций. Соответственно в этом отношении его представление о гении: “бессмертный вариант простого человека”. Вслед За Чеховым он мог бы сказать: “Черт бы побрал всех великих мира сего со всей их великой философией! ”

Произведение “Зона”, опубликованное в 1983 году, сначала в Америке, у нас — гораздо позже, имеет второе название — “Записки надзирателя”. Это своего рода дневник, хаотические записки, комплект неорганизованных материалов, описывающих в точности жизнь уголовной колонии. Рассказ ведется от первого лица — человека, работавшего в этой колонии надзирателем. Он рассказывает о дикости, ужасе мира, в который он попал. Мира, в котором дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировками, насиловали коз. Мира, в котором убивали за пачку чая. Он пишет о людях, живущих в этом мире. О людях с кошмарным прошлым, отталкивающим настоящим и трагическим будущим.

Но, несмотря на весь ужас и кошмар этого мира, жизнь продолжалась. И в этой жизни даже сохранились обычные жизненные пропорции. Соотношение радости и горя, добра и зла оставалось неизменным. В этой жизни, пишет он, были и труд, и достоинство, и любовь, и разврат, и патриотизм, и нищета. Были и карьеристы, и люмпены, и соглашатели, и бунтари. Но система ценностей была полностью нарушена. То, что еще вчера казалось важным, отошло на задний план. Обыденное становилось драгоценным, драгоценное — нереальным. В этом диком мире ценились еда, тепло, возможность избежать работы.

В рассказе есть эпизод, где автор рассказывает о человеке, мечтавшем стать на особом режиме хлеборезом. “. Это был хмурый, подозрительный, одинокий человек. Он напоминал партийного босса, измученного тяжелыми комплексами”. Для того чтобы занять такое место, в зоне надо было лгать, льстить, выслуживаться, идти на шантаж, подкуп, вымогательство. Любыми путями добиваться своего.

Сравнивая в предисловии к “Зоне” себя с Солженицыным, Довлатов говорит, что книги их совершенно разные. Солженицын был заключенным и описывал политические лагеря. Довлатов же писал о надзирателе в уголовном лагере.

Если говорить о художественном своеобразии произведения, то стоит заметить, что в этих хаотических записках прослеживается общий художественный сюжет, в какой-то мере соблюдено единство времени и места; действует один лирический герой (конечно, если можно назвать надзирателя “лирическим”). Можно сказать, что довлатовское повествование разделено не на главы, а на абзацы, на микроновеллы, как в чеховском театре, границей между ними является пауза. Любая из них может оказаться роковой.

Читайте также:
Край, в котором я бывал (г. Санкт-Петербург): сочинение

Отчетливо демократическая ориентация довлатовской прозы сомнений не вызывает. И иного принципа отношений между людьми, чем принцип равенства, он не признавал. Но понимал: равными должны быть люди разные, а не одинаковые. В этом он видел нравственное обоснование демократии, и это убеждение диктовало ему и выбор героев, и выбор сюжетов.

Сочинения на свободную тему С. Д. Довлатов. «Зона»

Сочинения на свободную тему (5-11 кл)

Сочинение по произведению на тему: С. Д. Довлатов. «Зона»

(Опыт рецензии)
Сергей Довлатов — писатель нашего времени. Он стал известен только в восьмидесятых годах. У нас же в стране его книги появились несколько лет назад, в начале девяностых.
Вся жизнь писателя была движением, энергией. Родившись в эвакуации 3 сентября 1941 года в Уфе, он умер в эмиграции 24 августа 1990 года в Нью-Йорке. С 1978 года — двенадцать лет — Довлатов жил в США, где окончательно выразил себя как прозаик. На Западе он выпустил двенадцать книг на русском языке. Его книги стали издаваться и на английском, и на немецком языках. При жизни Довлатов переведен также на датский, шведский, финский, японский. Лауреат премии американского Пен-клуба, он печатался в престижнейшем американском журнале “Ньюйоркер”, где до него из русских прозаиков публиковали лишь Набокова. Самым лестным образом отзывались о Довлатове Курт Воннегут и Джозеф Хеллер, Ирвинг Хау и Виктор Некрасов, Георгий Владимов и Владимир Войнович. Почему же все-таки российский талант на Родине всегда в оппозиции? Не потому ли, что его цель — идеал? По завету нашей классической литературы место художника — среди униженных и оскорбленных. Он там, где нет правосудия, где угасают мечты, царит беззаконие и разбиваются сердца. Но из темного болота жизни художник извлекает неизвестный до него смысл, образы. Они “темны иль ничтожны” — с точки зрения господствующей морали. А поэтому и сам художник всегда ужасающе темен для окружающих.
Довлатов сильно увлекался американской прозой: Шервудом Андерсоном, Хемингуэем, Фолкнером, Сэлинджером. Влияние это очевидно. Особенно в шестидесятые—семидесятые годы, когда автор жил то в Ленинграде, то в Таллине и по мелочам публиковался в журнале “Юность”. В Нью-Йорке оказалось, что эталоном прозы Довлатову служат “Повести Белкина”, “Хаджи-Мурат”, рассказы Чехова. Понадобилась эмиграция, чтобы убедиться в точности и правильности своего предчувствия: “.похожим быть хочется только на Чехова”. Эта фраза из довлатовских “Записных книжек” очень существенна. Метод поисков, так сказать, художественной правды у Довлатова специфически чеховский. “Если хочешь стать оптимистом и понять жизнь, то перестань верить тому, что говорят и пишут, а наблюдай сам и вникай”. Это уже из “Записной книжки” Чехова — суждение, необходимое для понимания творчества и жизненных принципов Довлатова.
В первую очередь писателя интересовало разнообразие самых простых людей и ситуаций. Соответственно в этом отношении его представление о гении: “бессмертный вариант простого человека”. Вслед За Чеховым он мог бы сказать: “Черт бы побрал всех великих мира сего со всей их великой философией! ”
Произведение “Зона”, опубликованное в 1983 году, сначала в Америке, у нас — гораздо позже, имеет второе название — “Записки надзирателя”. Это своего рода дневник, хаотические записки, комплект неорганизованных материалов, описывающих в точности жизнь уголовной колонии. Рассказ ведется от первого лица — человека, работавшего в этой колонии надзирателем. Он рассказывает о дикости, ужасе мира, в который он попал. Мира, в котором дрались заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировками, насиловали коз. Мира, в котором убивали за пачку чая. Он пишет о людях, живущих в этом мире. О людях с кошмарным прошлым, отталкивающим настоящим и трагическим будущим.
Но, несмотря на весь ужас и кошмар этого мира, жизнь продолжалась. И в этой жизни даже сохранились обычные жизненные пропорции. Соотношение радости и горя, добра и зла оставалось неизменным. В этой жизни, пишет он, были и труд, и достоинство, и любовь, и разврат, и патриотизм, и нищета. Были и карьеристы, и люмпены, и соглашатели, и бунтари. Но система ценностей была полностью нарушена. То, что еще вчера казалось важным, отошло на задний план. Обыденное становилось драгоценным, драгоценное — нереальным. В этом диком мире ценились еда, тепло, возможность избежать работы.
В рассказе есть эпизод, где автор рассказывает о человеке, мечтавшем стать на особом режиме хлеборезом. “.Это был хмурый, подозрительный, одинокий человек. Он напоминал партийного босса, измученного тяжелыми комплексами”. Для того чтобы занять такое место, в зоне надо было лгать, льстить, выслуживаться, идти на шантаж, подкуп, вымогательство. Любыми путями добиваться своего.
Сравнивая в предисловии к “Зоне” себя с Солженицыным, Довлатов говорит, что книги их совершенно разные. Солженицын был заключенным и описывал политические лагеря. Довлатов же писал о надзирателе в уголовном лагере.
Если говорить о художественном своеобразии произведения, то стоит заметить, что в этих хаотических записках прослеживается общий художественный сюжет, в какой-то мере соблюдено единство времени и места; действует один лирический герой (конечно, если можно назвать надзирателя “лирическим”). Можно сказать, что довлатовское повествование разделено не на главы, а на абзацы, на микроновеллы, как в чеховском театре, границей между ними является пауза. Любая из них может оказаться роковой.
Отчетливо демократическая ориентация довлатовской прозы сомнений не вызывает. И иного принципа отношений между людьми, чем принцип равенства, он не признавал. Но понимал: равными должны быть люди разные, а не одинаковые. В этом он видел нравственное обоснование демократии, и это убеждение диктовало ему и выбор героев, и выбор сюжетов.

Читайте также:
Может ли в наши дни собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов российская земля рождать?: сочинение

Бесплатные школьные сочинения

Блог «Лучшие школьные сочинения» – место, где можно бесплатно списать готовые школьные сочинения по русскому языку и литературе. Предлагаю ознакомится с сочинениями для 7, 8, 9, 10 класса по русской литературе.

“Зона” пример “лагерной” прозы Довлатова

  • Получить ссылку
  • Facebook
  • Twitter
  • Pinterest
  • Электронная почта
  • Другие приложения

Цикл “Зона” автоматически включал писателя в традицию “лагерной” прозы. Довлатову пришлось отстаивать право работать над темой, которая казалась исчерпанной после Солженицына: “Солженицын описывает политические лагеря. Я – уголовные. Солженицын был заключенным. Я – надзирателем. По Солженицыну, лагерь – это ад. Я же думаю, что ад – это мы сами. ” Довлатов заметил, что до него в литературе о заключенных различали два потока. В “каторжной” литературе, классиком которой был Достоевский, заключенный изображался страдальцем, а полицейские – мучителями. В “полицейской” литературе, наоборот, полицейский выглядел героем, а заключенный – чудовищем. Уникальный опыт Довлатова свидетельствовал о том, что оба этих подхода фальшивы. По его наблюдениям, любой заключенный годился на роль охранника, а охранник заслуживал тюрьмы. Писатель обнаружил сходство зэков и охраны, лагеря и воли.

Ключевые эпизоды цикла подтверждают авторскую мысль. Ефрейтор Петров по кличке Фидель – малограмотный человек с нарушенной психикой, спивается с катастрофической быстротой. Он тяжело ранил товарища по службе Алиханова и не испытывает ни малейших угрызений совести. В его молитве, обращенной к Богу, потрясает безысходность ситуации, в которую попал герой, и жестокость его саморазоблачения: “Милый Бог! Надеюсь, ты видишь этот бардак?! Надеюсь, ты понял, что значит вохра?! Распорядись, чтобы я не спился окончательно”. Фидель говорит о сослуживцах: “Публика у нас бесподобная. Ворюги да хулиганы”.

Накануне Нового года в казарме чекистов происходит безобразная пьянка. После этого главный герой цикла Борис Алиханов вспоминает, как еще в детстве и юности насилие постоянно вторгалось в его жизнь. У героя Довлатова – двойника автора хватает мужества для жесткого самоанализа. Он признается самому себе в том, что молчаливое соучастие в коллективном издевательстве над школьным ябедой, постыдный эпизод студенческих лет в спортивном лагере за Коктебелем свидетельствуют о его сходстве с насильниками из лагерной охраны, подтверждают, что насилие стало нормой жизни.

Не менее буднично воспринимается в этом мире воровство, за которое отбывает срок летчик Мищук. Он попал в лагерь за кражу случайно – прежде ему удавалось воровать безнаказанно. Продолжают заниматься воровством оставшиеся на воле товарищи Мищука.

Люди в лагере и на воле не отличаются друг от друга, они совершают одинаковые поступки. Их пребывание по разные стороны колючей проволоки обусловлено чистой случайностью. У Довлатова воссоздана обобщенная картина общества, живущего по уголовным законам. В центре повествования – описание поселка Чебью, в котором селились освобожденные из заключения люди, старавшиеся остаться вблизи от лагеря, потому что они разучились жить на свободе. Лагерный опыт позволил Довлатову переосмыслить проблему соотношения добра и зла в человеке. Лагерь предстает в “Зоне” как пространственно-временная ситуация, располагающая ко злу тех, кто в других обстоятельствах способен проявить человечность. Лагерь изображен в “Зоне” как модель советского общества, учреждение советское по духу. Писатель обнажил лживость идеологии, не соответствующей подлинным мотивам поведения людей и опровергаемой самой действительностью. Он показал контраст лагерной жизни и декларируемых здесь идеологических схем. Беседа с солдатами охраны в ленинской комнате проходит под крик свиньи, которую пытаются затащить в грузовик, чтобы доставить на бойню. Метафора превращения человека в покорное и грязное животное разворачивается и реализуется в сюжете “Зоны”.

Читайте также:
Героизм и предательство в произведениях литературы xx века: сочинение

Характер восприятия человека в цикле “Зона” указывал на предшественников писателя: низведение человека до уровня биологического существования было предметом изображения в произведениях Достоевского (“Преступление и наказание”, “Бесы”), Чехова (“Дуэль”), Платонова (“Котлован”, “Мусорный ветер”), Солженицына (“Один день Ивана Денисовича”), Гроссмана (“Жизнь и судьба”), В. Шаламова (“Колымские рассказы”).

Те выводы, к которым пришел Довлатов, во многом близки обобщениям Шаламова. В то же время писатель вступает в полемику с автором “Колымских рассказов”, считая, что в описании лагерной жизни невозможно обойтись только сгущением черных тонов. В ней, вопреки всему, сохраняются добро и бескорыстие. Довлатов рассказывает историю любви учительницы Изольды Щукиной и уголовника Макеева, которому в его шестьдесят лет оставалось сидеть еще четырнадцать. Их единственная встреча на глазах колонны заключенных показала, что эти люди сохранили веру в святость любви.

Двойник автора, который проходит через все рассказы-главы цикла “Зона”, складывающиеся в “своего рода дневник”, напоминает героя “Конармии” И. Бабеля с его “летописью будничных злодеяний”.

Герой “Зоны” надзиратель Борис Алиханов – интеллигент. Подобно Лютову, которому не удалось стать “своим” для бойцов Первой Конной, “он был чужим для всех. Для зэков, солдат, офицеров и вольных работяг. Даже караульные псы считали его чужим.

На его лице постоянно блуждала рассеянная и тревожная улыбка. Интеллигента можно узнать по ней даже в тайге”.

Как и герой “Конармии”, он попадает в бесчеловечные обстоятельства: его окружают уголовники и военнослужащие лагерной охраны, одинаково способные на любое насилие. У Бабеля описания зверств поляков во время гражданской войны чередовались с эпизодами, говорящими о том, что бойцы Конармии проявляли не меньшую жестокость: грабили, убивали и мстили, не щадя даже родственников. У Довлатова жестокость, насилие и ложь царят по обе стороны колючей проволоки.

Героя “Зоны” спасает “защитная реакция”: “Я чувствовал себя лучше, нежели можно было предполагать. У меня началось раздвоение личности. Жизнь превратилась в сюжет.
Я хорошо помню, как это случилось. Мое сознание вышло из привычной оболочки. Я начал думать о себе в третьем лице. Если мне предстояло жестокое испытание, сознание тихо радовалось. В его распоряжении оказывался новый материал. актически я уже писал. Моя литература стала дополнением к жизни. без которого жизнь оказывалась совершенно непотребной”.

Зона (Записки надзирателя)

Сергей Довлатов

  • Написать рецензию
  • Добавить цитату
  • Рассказать историю
  • Создать подборку

1 марта 2021 г. 22:29

3 “Жизнь продолжается, даже когда ее, в сущности, нет”

Если после Ремарка кажется, что хуже, чем война ничего нет, то тут влетает Довлатов и бросает в тебя несколько рассказов о советской армии, как бы приговаривая: “дружочек, еще есть куда падать”. В них он описывает свою службу в армии, как лагерный охранник, где задается вопросом кто именно тут заключенный: зеки, которые совершили ужасные преступления или охранники, что по воле государства вынуждены находится в дали от цивилизации, где-то посреди бесконечной зимы. А контингент только давит на психику солдат, от чего они начинают уподобляться ему, теряя человечность и сострадание. Сам роман написан очень рвано и по началу очень сложно следить за сюжетом, но несколько рассказов покрывают эту погрешность и вся абсурдность режима показывает свое нутро.

2 марта 2021 г. 17:02

5 Книга лёгкая – мысли тяжёлые.

Книга состоящая из историй про охранников и их подопечных – зеков. Автор говорит что он сам был надзирателем, я в это верю. Книга состоит из десятка историй из тюремной жизни. Основная мысль книги: Ад это не тюрьма. Ад – это мы сами. Книга читается легко, но моментами у тебя словно мир вверх – тормашками переворачивается, становится печально на душе. Печально от того что люди сами себе не дают спокойно жить. Да и все эти жаргонизмы тюремские также присутствуют, одним словом мрак. Советую к прочтению, если есть желание просмотреть что творится внутри зоны и кто же такие эти “зеки”.

16 декабря 2020 г. 13:55

5 А чего вы ожидали ?

Довлатов для меня , как глоток разряженной литературы , между другими писателями. Очень легко , иронично и беззлобно. Казалось бы люди с тяжелыми судьбам , не лучшие люди , не худшие люди. Обожаю его книги-за неосуждающую натуру. Потрясающий талант видеть удивительное в сомнительном. Книга «Зона» не обделена юмором , не обделена честностью. Ощущается , что самое ужасное умалчивается, но эта не та книга ,где плохие парни и хорошие. Эта книга о людях.

9 апреля 2020 г. 11:45

5 Я убедился, глупо делить людей на плохих и хороших (С. Довлатов)

Став надзирателем, я был готов увидеть в заключенном – жертву. А в себе – карателя и душегуба . Через неделю с этими фантазиями было покончено . Я обнаружил поразительное сходство между лагерем и волей. Между заключенными и надзирателями . По обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир . Мы говорили на одном, приблатненном языке . Мы даже выглядели одинаково . Мы были очень похожи и даже – взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.

Читайте также:
Памятники города Истры: сочинение

Тюремная проза Довлатова. Ее необычность в том, что русские классики до него о тюрьмах писали с позиции заключенных, показывали исправительную систему с одной стороны – с точки зрения затравленного зэка, которого ломает система. У Довлатова же мы видим другое. Систему…

12 мая 2020 г. 14:05

4 Ад пуст, все бесы здесь (с)

Несмотря на популярность творчества Довлатова, у него много противников, которые делятся четко на два лагеря. Одни, идейные, обычно вменяют писателю в вину его эмиграцию в США, диссидентские взгляды, критику советского режима – все про политику, преимущественно, с вытекающим гражданским долгом и предательством родины. Более подкованные еще могут добавить камни в город на тему многоженства, безотцовщины детей и алкоголизма – куда ж без него. Другие, более широких взглядов и имеющие за плечами знакомство хотя бы с одним произведением, пеняют на литературную бездарность, несмешные шутки, однобокость повествования, а также временность творчества. Последнее, по сути, снова об описании и критике советских реалий: мол, их нет, и все сразу загибается, не выдерживая проверку временем. Но защищать…

1 мая 2020 г. 11:00

5 От тюрьмы и сумы, не зарекайся.

Я не люблю лагерную тему ни в кино, ни музыке, ни в литературе. Но я люблю Довлатова. Поэтому, когда почти все уже прочитано у любимого автора, начинаешь читать, то что откладывалось на потом. Вы знаете, Довлатовым я не разочаровался. Та же острота в словах и репликах, та же точность в характерах и персонажах, та же глубокая скупость в описании природы. Но в лагерной теме я разочаровался окончательно, не вижу я в ней романтики, от слова вообще.

24 марта 2020 г. 09:12

С Довлатовым у меня уже второй раз так: читаешь, испытываешь эмоции, а в конце – пустота. Как будто я пережил это вместе с автором и теперь нужно начинать новый жизненный этап.

Если вы ожидаете увидеть в данном произведении ужасающие истории о морально разложившихся людях, хотите заглянуть в колыбель порока, окунуться в души «падших» людей, то, возможно, это не совсем та книга. Я думаю, основная идея автора была как раз в том, чтобы заставить вас посмотреть в зеркало. Увидеть в заключенных и надзирателях себя самого. Такого же человека, как и они, в силу обстоятельств оказавшихся в Зоне.

С. Д. Довлатов Зона: сочинение

ЕКАТЕРИНА ЯНГ

НАРРАТИВНАЯ СТРУКТУРА «ЗОНЫ»

Я коснусь всего лишь одного произведения Довлатова: «Зона. Записки надзирателя», — которое обычно рассматривается критикой как произведение лагерного жанра. Мне хочется показать, что Довлатов вышел из узких рамок лагерной тематики. Мне также хочется показать, что Довлатов в «Зоне», как и Достоевский в «Записках из Мертвого дома», протестует против прямолинейного и одностороннего утверждения влияния среды на человека.
Лагерная тема в русской литературе восходит к XVII веку, к Аввакуму, который первым в автобиографии «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения» 1 описал голод, холод, унижения в жестокость заключения. Тюрьма, застенок всегда были имманентными чертами русской жизни. Но никогда застенок не оказывался так тесно, так обыденно-просто связан с жизнью среднестатистического гражданина, как в нашем столетии. Шаламов, Солженинцын, Синявский, Алешковский, Гинзбург, Домбровский, Владимов и многие другие свидетельствовали об ужасах лагерей, тюрем, следственных изоляторов. Тема жертвы и палача, заключенного и охранника, отделенных друг от друга линией более непреодолимой, чем колючая проволока, актуальна не только для Достоевского и Чехова, но тем более для современных писателей. Почти все они смотрели на лагерь глазами человека, прошедшего через мясорубку ареста, следствия, глазами того, кто подвергался насилию. Точка зрения все же не исключительная. Владимов в «Верном Руслане» 2 смотрит на этот ад глазами охранника, вернее, умного сторожевого пса Руслана. Похожую точку зрения занимает и герой позже написанной повести Михаила Кураєва «Ночной дозор» 3 , тоже бывший сотрудник НКВД. Несколько иной ракурс представляет Юз Алешковский блестящим романом «Рука» с подзаголовком Исповедь палача 4 . Все же более привычна позиция рассказчика знаменитых «Колымских рассказов» и «Архипелага ГУЛАГ». Казалось бы, лагерная тема исчерпана. «Бесконечные тюремные мемуары надоели читателю» 5 . Размышления над тем, что именно произошло с народом, согласившимся принять ложь за правду, является одной из основных тем лагерной прозы советского периода. И в этом Довлатов отдает дань лагерной прозе. Одна из причин того, что свобода с такой готовностью была принесена к ногам вождей, в том, что революция не освободила человека от внутреннего рабства, хотя и провозглашала отмену всех форм эксплуатации. На первый взгляд, отношение к человеку Солженицына, Шаламова, Владимова как к существу, не отвечающему за свои поступки и не несущему ответственности за них, во многом снисходительно. И если по Липовецкому в произведениях Солженицына и Шаламова «хронотоп Зоны — это тот же хронотоп войны, но войны не за государство, а против него, не во имя надличных идеалов, а прежде всего за выживание» 6 , то у Довлатова «лагерь представляет довольно точную модель государства» 7 .
В «Зоне» Довлатову удалось объединить и «”смешать” все, что в реальном мире и художественном творчестве было связано с понятием лагеря. » 8 Довлатов стирает границу между заключенными и надзирателями: «Заключенные особого режима и лагерные надзиратели безумно похожи. Язык, образ мыслей, фольклор, эстетические каноны, нравственные установки. Таков результат обоюдного влияния. По обе стороны колючей проволоки — единый и жестокий мир» 9 . И хотя главный герой цикла, как и у Шаламова, интеллигент, он чужд как заключенным, так и охранникам. Как заметил Липовецкий, «он не столько “чужой”, сколько посторонний, как любой “человек абсурда”, трезво сознающий невозможность принять окружающий мир с точки зрения сознания» 10 .
«Я не сулил читателям эффектных зрелищ. Мне хотелось подвести их к зеркалу», — пишет Довлатов 11 . Отнюдь не случайно особенно тщательно рисует Довлатов рецидивиста Купцова, которого он называет своим двойником: «. этот последний законник усть-вымского лагпункта — мой двойник. » 12 . Показательно, что Купцов не может уронить свое достоинство, не может потерять свою внутреннюю свободу, он отрубает себе руку, но работать он не будет никогда: «Наконец — сказал он, истекая кровью, — вот теперь — хорошо» 13 . В этой истории можно, конечно, предполагать противопоставленность героям Солженицына (в частности, Ивану Денисовичу), Владимова и даже Шаламова — хотя бы в том, что они снимают ответственность со своих героев, возлагая ее на режим. Довлатов же подчеркивает: «Ад — это мы сами». (Или как в «Послании Уфлянду»:
«Мой стих однообразен, / А мир разнообразен, / Он в нас самих. И это сущий ад» 14 .) Довлатов в своем творчестве сосредоточился на внутреннем мире, на себе, при подчеркнутом отсутствии интереса к общественной проблематике, и этим Довлатову удалось преодолеть собственно узость тематики лагерной прозы. И если Игорь Сухих утверждает о «Зоне», что один из ее фрагментов «изящно исполнен в духе старших товарищей — шестидесятников, авторов “Апельсинов из Марокко” и “Хроники времен Виктора Подгурского”. И, конечно, хорошо просматривающегося за их спиной А. Грина» 15 , то мне кажется, что вся книга является одной из отправных точек в концепции абсурдизма семидесятых и восьмидесятых годов. Кроме того, аполитичность авторского отношения к своим персонажам не типична для русских авторов. Несмотря на традиционную форму повествования, именно в этом отношении Довлатов опережал свою эпоху, являясь своеобразным звеном между традицией русского абсурдизма двадцатых и тридцатых годов и такими современными писателями, как Владимир Сорокин, в частности с его романом «Очередь».
Но прежде всего, мне кажется, необходимо рассмотреть структуру повествования, как каждого рассказа в отдельности, так и цикла рассказов, рассмотренных в их взаимодействии.
Игорь Сухих в своей книге убедительно показывает, что некоторые из глав, вошедших в окончательный вариант «Зоны», были написаны в разное время, а некоторые даже в эмиграции. «Каким был тот первый вариант из тощего рюкзака, может, выяснится когда-нибудь, — пишет Сухих, — но археологические слои авторской работы по некоторым деталям и датам опознаются и в окончательном тексте» 16 . Однако нет никакого сомнения, что первые литературные попытки Довлатова относятся именно к периоду службы в армии. «Часто думаю о том, что я стану делать после армии, — пишет Довлатов отцу, — это вообще-то хороший признак, но ничего не придумал пока. Может быть, я и мог бы написать занятную повесть, ведь я знаю жизнь всех лагерей, начиная с общего и кончая особым, знаю множество историй и легенд преступного мира, т. е., как говорится по-лагерному, по фене ВОЛОКУ в этом деле. Но пока я жив себе, смотрю, многое записываю, накопилось две тетрадки. Рассказывать могу, как Шехерезада, три года подряд. » 17 .
Многие рассказы Довлатова были опубликованы в журналах и других сборниках, в частности рассказ «Представление» опубликован в «Континенте» и в журнале «Семь дней». «Голос» и «Марш одиноких» были напечатаны в журнале «Радуга» за 1989 год, и эти же вещи вошли в сборник рассказов, подготовленный Довлатовым и опубликованный в Москве в 1991 году 18 . Каждый из них имеет свою собственную идею, дающую право на самостоятельное существование, хотя в самой общей форме идея всех рассказов единая. Однако, например, рассказ «Офицерский ремень» по тематике мог бы войти в «Зону», но входит в сборник «Чемодан». Это можно сказать и о девятой главе повести «Наши».
Довлатов утверждает: «. моя рукопись законченным произведением не является. Это — своего рода дневник, хаотические записки, комплект неорганизованных материалов» 19 . Конечно, почти все рассказы в «Зоне» относительно самостоятельны, в то же время нет сомнений, что «Зона. Записки надзирателя» — это целостное произведение, связанное единой позицией автора, сознательно подобранным материалом и обладающее сюжетом, который складывается из небольших историй, рассказанных автором. Относительная самостоятельность рассказов достигается за счет автономности рассказываемого события. Каждый из эпизодов поднимает какой-либо из вопросов лагерной/советской действительности, в каждом рассказе свой герой, своя история. Единство цикла, прежде всего, достигается за счет объединяющей функции повествователя. Связанность рассказов в единое целое подчеркивается схожестью их построения (обрамление рассказов; последние строки рассказа заново осмысливают все прежде рассказанное), единым рассказчиком (повествование ведется от автора, непосредственно присутствующего в тексте), а также и внешним оформлением (чередование шрифтов, которое отмечает разделение на главы).
Столь же очевидна связь между рассказами: их объединяет присутствие группы персонажей, преемственность пространства и времени, незавершенность, возможность продолжения действия. Это позволяет говорить не только о сюжете каждого рассказа в отдельности, но и о едином сюжете цикла, в котором можно выделить сюжетный план, вмещающий в себе частные истории Пахапиля, капитана Токаря, рецидивиста Купцова и т. д.
Всего в «Зоне» пятнадцать писем и четырнадцать рассказов. Этапы повествования датированы с нарочитой точностью: первое письмо отмечено 4 февраля 1982 года. Довлатов сопровождает лагерные рассказы «метатекстом», комментирующими письмами к издателю. Марк Липовецкий считает, что «эти письма сами строятся как особого рода интеллектуальные новеллы, диалогически соотнесенные с сюжетной частью повествования — благодаря им “Зона” становится литературным манифестом с иллюстрациями. » 20 . Но письма не просто диалог с прошлым или комментарии и объяснения для русской эмиграции в Америке, это также взгляд Довлатова на Россию, на свою собственную жизнь извне и как бы со стороны. У писем независимая от рассказов, с которыми они чередуются, структура. Не следует также сбрасывать со счетов метаморфозу: автобиографический эпизод из жизни Довлатова перенесен в вымышленную обстановку, видоизменен и художественно оформлен рассказчиком.
Особенно пристального внимания заслуживает структура повествования как каждого из рассказов в отдельности, так и всех рассказов, рассмотренных в их «сцеплении», как определил «связывание действий» Виктор Шкловский 21 . Каждый рассказ «Записок надзирателя» затрагивает какую-либо проблему лагерного быта. «Записки надзирателя», хотя и состоят из отдельных рассказов, представляют собой внутренне связанное единство — целостный текст. Соответствующие «связи» выражаются в последовательности поднимаемых автором вопросов. Каждый эпизод по замыслу автора должен показать характерные черты лагерной жизни.
Первый рассказ — об эстонце Густаве Пахапиле, радисте по профессии, который служит в охране инструктором. В нескольких словах дается история семьи: во время первой оккупации Эстонии советскими войсками его отец Калью Пахапиль прячется в лесу («В здешних краях должны жить одни эстонцы»); высиживает он там и немецкую оккупацию. После войны, когда в Эстонию возвращаются советские войска, Калью Пахапиль награждается медалью за храбрость («”Зачем эстонцу медаль?” — долго раздумывал Пахапиль»). Калью Пахапиль умирает в изгнании в Казахстане, будучи зверски избит тем самым капитаном, который награждал его медалью. Его сын Густав, остроумно видоизменив семейный лозунг («Настоящий эстонец должен жить в Канаде»), ведет одинокий образ жизни, разговаривает по-эстонски с собаками и сам с собой, распивая при этом бутылку шартреза на местном кладбище. Это воспринимается начальством как шефство над могилами павших воинов, и рядового Пахапиля награждают медалью. В конце рассказа Пахапиль сидит у могилы, пьет шартрез и закусывает. Тишину последней строки рассказа нельзя не принять за раздумья о судьбе Пахапиля-отца.
«Чехов создал как бы бессюжетную прозу, — пишет Шкловский, — и на последних строках все разворачивается, переосмысливается, переозвучивается, заново переживается. Проверьте это на “Скрипке Ротшильда”, на “Крыжовнике” и повестях, похожих на биографии; они содержат в себе дорогу вверх и взгляд назад» 22 . Это вполне применимо и к повествовательной структуре рассказов Довлатова. Приведем пример: почти все рассказы «Записок надзирателя» обрамлены. Повествование построено крайне просто, и все, казалось бы, ведет к традиционной концовке: однако концовка внезапно меняется.
Всего лишь несколько страниц занимает рассказ Довлатова о том, как зеки собираются убить стукача. «Попробуйте зайти к доктору Явшицу с оторванной головой в руке. Он посмотрит на вас унылыми близорукими глазами и равнодушно спросит: На что жалуетесь сержант?» Врач ожесточен и совершенно ко всему равнодушен. Довлатов/Алиханов бесстрастно описывает, как заключенные (почти все без исключения преступники, убийцы, воры) хотят расправиться со стукачом Онучиным (тоже преступником) . Алиханов знает о намерении зеков убить Онучина, мог бы и не беспокоиться, ведь никто его обвинять в смерти стукача не будет. Тем не менее он рискует своей жизнью. В конце концов и Онучин и Алиханов остаются в живых. Люди, обстановка очерчены здесь предельно скупо и лаконично, само повествование даже несколько монотонно. Рассказ прерывается некоторыми, казалось бы, не относящимися к делу деталями, как например описание строевой подготовки новобранцев, жилья инструкторов и т. п. И только одно-единственное замечание выдает его чувства: «На секунду я ощутил тошнотворный холодок под ложечкой». В то же время, казалось бы, все хорошо кончается. Онучина переводят в другой лагерь, Алиханов выполнил свой долг. На следующее утро Алиханов заходит к доктору Явшицу, который, по обыкновению, равнодушно задает вопрос: «На что жалуетесь, сержант?» Но, посмотрев на Алиханова, вдруг говорит: «Ну что же вы плачете? Позвольте, я хоть дверь запру. » Короткая кульминация этой драмы, этот «взгляд назад» и составляют содержание рассказа.
Конфронтация Купцов—Алиханов проходит тематической нитью через самый длинный рассказ в «Зоне». Повествовательная структура этого рассказа показательна для многих произведений Довлатова и распространяется на весь цикл. Нарастание эмоционального напряжения в рассказе расставлено как бы контрапунктными предложениями: «Впереди шел инструктор Пахапиль с Гаруном». И далее: «Впереди идет Пахапиль с Гаруном», «Впереди шагает Пахапиль с Гаруном». Между этими предложениями в центре композиции строится рассказ о Купцове. Как упоминалось выше, именно он становится двойником Довлатова. Эта мысль подчеркивается в общих чертах, во-первых, в письме от 19 марта 1982 года: «Мы были похожи и даже — взаимозаменяемы»; во-вторых, характеристикой, которая вводит в повествование и Купцова и Алиханова: «Казалось, перед ним штурвал, и судно движется навстречу ветру. » (о Купцове) и «Наши обветренные физиономии были расцвечены багровыми пятнами» (об охранниках и об Алиханове в частности). Безусловно прав Липовецкий, считая, что «Купцов исповедует глубоко экзистенциалистский принцип: Один всегда прав. » 23 .
Но что особенно важно, на мой взгляд, так это то, что существенным для Довлатова, как и для Достоевского, является свобода личности. Рассмотрим в этом плане один из широко комментируемых рассказов Довлатова «Представление». Многими критиками указывались параллели между этим рассказом и «Представлением» из «Записок из Мертвого дома» Достоевского. Илья Серман считает, что это вовсе не случайно: «Пьеса своей тематикой создает временную дистанцию в полустолетие, название рассказа продлевает ее еще далее, к середине XIX века. Читатель неотвратимо идет по пути исторических сопоставлений и подсказанных ему рассказом аналогий» 24 . В «Записках из Мертвого дома» «уже самим заглавием акцентируется значение свободы личности как непременной предпосылки всякой живой жизни: мертвым домом называется тюремная крепость потому, что здесь отсутствует главный элемент живой жизни — свобода, что люди здесь обезличены (курсив мой. — К. Я.)» 25 . И мы еще хорошо помним, как всякое самовольное проявление личности в советском государстве считалось преступлением. То есть без своей собственной внутренней жизни, которая складывается помимо официальной, немыслима жизнь вообще. И если у Достоевского вера может доминировать над свободой личности, то у Довлатова и большинства его героев такого выбора нет. К вопросу о свободе личности Довлатов возвращается во многих своих рассказах, и если Шаламов, Солженицын в художественных образах раскрывают обусловленность характера средой, то Довлатов подчеркнуто демонстрирует и обратную связь — воздействие человека на среду, свободу выбора.
«Пора бы нам перестать апатически жаловаться на среду, что она нас заела. Это, положим, правда, что она многое в нас заедает, да не все же, и часто хитрый и понимающий дело плут преловко прикрывает и оправдывает влиянием этой среды не одну свою слабость, а нередко и просто подлость, особенно если умеет красно говорить или писать» 26 . Именно на эту мысль Достоевского и откликается Довлатов в «Зоне».
К 1965 году, ко времени, когда писались многие рассказы, вошедшие в «Зону», рядом с нейтральным стилем уже возникла так называемая молодая проза, акцентирующая в стиле городское просторечие и молодежный жаргон. Молодая проза (в частности, творчество Аксенова) расшатала прежние границы стиля. Прежняя монологичность в молодой прозе исчезла, ее сменил фамильный контакт человека с миром. И в этом также следует признать новаторство Довлатова, своеобразие его дарования, исследование которого только начинается.
«Довлатовские рассказы напоминают сад камней, — пишет Александр Генис. — Прелесть необработанного камня в том, что он лишен умышленности. Его красота — не нашей работы, поэтому сад камней не укладывается в нашу эстетику. Это и не реализм, и не натурализм, это искусство безыскусности. Уравнивая зрителя с экспонатом, оно учит зрителя быть живым, а не судить о жизни» 27 .
Многим связанный со своими предшественниками в литературе, Довлатов не повторил никого из них. В первой же книге рассказов писатель нашел свое оригинальное содержание, свою личную точку зрения на жизнь, свой энергичный индивидуальный стиль. Среди разнообразных явлений современной новеллистики рассказы Довлатова представляют несомненно новое и свежее слово.

Читайте также:
Искусство театра: сочинение

1 Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения (1672—1675).
2 Владимов. Г. Верный Руслан. Франкфурт, 1975.
3 Кураев Михаил. Ночной дозор // Новый мир. 1988. № 12.
4 Алешковский Юз. Рука. Исповедь палача. Нью-Йорк, 1980.
5 Довлатов Сергей. Собр. прозы: В 3-х томах. СПб., 1993. Т. 1. С. 28.
6 Липовецкий Марк. Учитесь, твари, как жить // Знамя. 1997. № 5. С. 202.
7 Там же. С. 58.
8 См.: Васильева О. В. Эволюция лагерной темы и ее влияние на русскую литературу 50—80-х годов // Вести. СПб. Вып. 4 (№ 23), 1996. С. 62.
9 Довлатов Сергей. Ремесло. Ann Arbor, 1985. С. 15.
10 Липовецкий Марк. Учитесь, твари, как жить. С. 208.
11 Зона. Записки надзирателя. С. 155.
12 Там же. С. 76.
13 Там же. С. 80.
14 Уфлянд Владимир. Рифмованные упорядоченные тексты. СПб., 1997. С. 314.
15 Сухих Игорь. Сергей Довлатов: время, место, судьба. СПб., 1996. С. 119.
16 Сухих Игорь. Сергей Довлатов: время, место, судьба. С. 99.
17 См. наст. издание. С. 74
18 Довлатов Сергей. Рассказы. М., 1991.
19 Зона. Записки надзирателя. С. 28.
20 Липовецкий Марк. Учитесь, твари, как жить. С. 206.
21 Шкловский Виктор. О теории прозы. М., 1929. С. 263.
22 Шкловский Виктор. Энергия заблуждения. М., 1981. С. 349.
23 Липовецкий Марк. Учитесь, твари, как жить. С. 208.
24 Серман Илья. Театр Сергея Довлатова // Грани. 1985. № 136. С. 159.
25 Червинскене Е. П. Свобода личности в мире идей Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1980. С. 69.
26 Достоевский Ф. М. Записки из мертвого дома // Собр. соч.: в 10 томах. М., 1956. Т. 3.
27 Генис Александр. Сад камней. Сергей Довлатов // Звезда. 1997. № 7. С. 238.

С. Д. Довлатов Зона: сочинение

Зона. Записки надзирателя

Имена, события, даты – все здесь подлинное. Выдумал я лишь те детали, которые несущественны.

Поэтому всякое сходство между героями книги и живыми людьми является злонамеренным. А всякий художественный домысел – непредвиденным и случайным.

Читайте также:
Рецензия на роман Ю. М. Лощица Дмитрий Донской: сочинение

Публикуется с любезного разрешения Елены и Екатерины Довлатовых

© С. Довлатов (наследники), 1982, 2013

© А. Арьев, послесловие, 2001

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013

4 февраля 1982 года. Нью-Йорк

Дорогой Игорь Маркович!

Рискую обратиться к Вам с деликатным предложением. Суть его такова.

Вот уже три года я собираюсь издать мою лагерную книжку. И все три года – как можно быстрее.

Более того, именно «Зону» мне следовало напечатать ранее всего остального. Ведь с этого началось мое злополучное писательство.

Как выяснилось, найти издателя чрезвычайно трудно. Мне, например, отказали двое. И я не хотел бы этого скрывать.

Мотивы отказа почти стандартны. Вот, если хотите, основные доводы:

Лагерная тема исчерпана. Бесконечные тюремные мемуары надоели читателю. После Солженицына тема должна быть закрыта…

Эти соображения не выдерживают критики. Разумеется, я не Солженицын. Разве это лишает меня права на существование?

Да и книги наши совершенно разные. Солженицын описывает политические лагеря. Я – уголовные. Солженицын был заключенным. Я – надзирателем. По Солженицыну, лагерь – это ад. Я же думаю, что ад – это мы сами…

Поверьте, я не сравниваю масштабы дарования. Солженицын – великий писатель и огромная личность. И хватит об этом.

Другое соображение гораздо убедительнее. Дело в том, что моя рукопись законченным произведением не является.

Это – своего рода дневник, хаотические записки, комплект неорганизованных материалов.

Мне казалось, что в этом беспорядке прослеживается общий художественный сюжет. Там действует один лирический герой. Соблюдено некоторое единство места и времени. Декларируется в общем-то единственная банальная идея – что мир абсурден…

Издателей смущала такая беспорядочная фактура. Они требовали более стандартных форм.

Тогда я попытался навязать им «Зону» в качестве сборника рассказов. Издатели сказали, что это нерентабельно. Что публика жаждет романов и эпопей.

Дело осложнилось тем, что «Зона» приходила частями. Перед отъездом я сфотографировал рукопись на микропленку. Куски ее мой душеприказчик раздал нескольким отважным француженкам. Им удалось провезти мои сочинения через таможенные кордоны. Оригинал находится в Союзе.

Читайте также:
Когда ужасное прельщает...: сочинение

В течение нескольких лет я получаю крошечные бандероли из Франции. Пытаюсь составить из отдельных кусочков единое целое.

Местами пленка испорчена. (Уж не знаю, где ее прятали мои благодетельницы.) Некоторые фрагменты утрачены полностью.

Восстановление рукописи с пленки на бумагу – дело кропотливое. Даже в Америке с ее технической мощью это нелегко. И кстати, недешево.

На сегодняшний день восстановлено процентов тридцать.

С этим письмом я высылаю некоторую часть готового текста. Следующий отрывок вышлю через несколько дней. Остальное получите в ближайшие недели. Завтра же возьму напрокат фотоувеличитель.

Может быть, нам удастся соорудить из всего этого законченное целое. Кое-что я попытаюсь восполнить своими безответственными рассуждениями.

Главное – будьте снисходительны. И, как говорил зека Хамраев, отправляясь на мокрое дело, – с Богом.

Старый Калью Пахапиль ненавидел оккупантов. А любил он, когда пели хором, горькая брага нравилась ему да маленькие толстые ребятишки.

– В здешних краях должны жить одни эстонцы, – говорил Пахапиль, – и больше никто. Чужим здесь нечего делать…

Мужики слушали его, одобрительно кивая головами.

Затем пришли немцы. Они играли на гармошках, пели, угощали детей шоколадом. Старому Калью все это не понравилось. Он долго молчал, потом собрался и ушел в лес.

Это был темный лес, издали казавшийся непроходимым. Там Пахапиль охотился, глушил рыбу, спал на еловых ветках. Короче – жил, пока русские не выгнали оккупантов. А когда немцы ушли, Пахапиль вернулся. Он появился в Раквере, где советский капитан наградил его медалью. Медаль была украшена четырьмя непонятными словами, фигурой и восклицательным знаком.

«Зачем эстонцу медаль?» – долго раздумывал Пахапиль.

И все-таки бережно укрепил ее на лацкане шевиотового пиджака. Этот пиджак Калью надевал только раз – в магазине Лансмана.

Так он жил и работал стекольщиком. Но когда русские объявили мобилизацию, Пахапиль снова исчез.

– Здесь должны жить эстонцы, – сказал он, уходя, – а ванькам, фрицам и различным гренланам тут не место.

Пахапиль снова ушел в лес, только издали казавшийся непроходимым. И снова охотился, думал, молчал. И все шло хорошо.

Читайте также:
Добро и зло на страницах мировой литературы: сочинение

Но русские предприняли облаву. Лес огласился криком. Он стал тесным, и Пахапиля арестовали. Его судили как дезертира, били, плевали в лицо. Особенно старался капитан, подаривший ему медаль.

А затем Пахапиля сослали на юг, где живут казахи. Там он вскоре и умер. Наверное, от голода и чужой земли…

Его сын Густав окончил мореходную школу в Таллинне, на улице Луизе, и получил диплом радиста.

По вечерам он сидел в Мюнди-баре и говорил легкомысленным девушкам:

– Настоящий эстонец должен жить в Канаде! В Канаде, и больше нигде…

Летом его призвали в охрану. Учебный пункт был расположен на станции Иоссер. Все делалось по команде: сон, обед, разговоры. Говорили про водку, про хлеб, про коней, про шахтерские заработки. Все это Густав ненавидел и разговаривал только по-своему. Только по-эстонски. Даже с караульными псами.

Кроме того, в одиночестве – пил, если мешали – дрался. А также допускал – «инциденты женского порядка». (По выражению замполита Хуриева.)

– До чего вы эгоцентричный, Пахапиль! – осторожно корил его замполит.

Густав смущался, просил лист бумаги и коряво выводил:

«Вчера, сего года, я злоупотребил алкогольный напиток. После чего уронил в грязь солдатское достоинство. Впредь обещаю. Рядовой Пахапиль».

После некоторого раздумья он всегда добавлял:

«Прошу не отказать».

Затем приходили деньги от тетушки Рээт. Пахапиль брал в магазине литр шартреза и отправлялся на кладбище. Там в зеленом полумраке белели кресты. Дальше, на краю водоема, была запущенная могила и рядом – фанерный обелиск. Пахапиль грузно садился на холмик, выпивал и курил.

– Эстонцы должны жить в Канаде, – тихо бормотал он под мерное гудение насекомых.

Они его почему-то не кусали…

Ранним утром прибыл в часть невзрачный офицер. Судя по очкам – идеологический работник. Было объявлено собрание.

– Заходи в ленкомнату, – прокричал дневальный солдатам, курившим около гимнастических брусьев.

– Политику не хаваем! – ворчали солдаты.

Однако зашли и расселись.

– Я был тоненькой стрункой грохочущего концерта войны, – начал подполковник Map.

Читайте также:
Что бы дойти до цели, надо прежде всего идти: сочинение

– Стихи, – разочарованно протянул латыш Балодис…

За окном каптенармус и писарь ловили свинью. Друзья обвязали ей ноги ремнем и старались затащить по трапу в кузов грузового автомобиля. Свинья дурно кричала, от ее пронзительных воплей ныл затылок. Она падала на брюхо. Копыта ее скользили по испачканному навозом трапу. Мелкие глаза терялись в складках жира.

Через двор прошел старшина Евченко. Он пнул свинью ногой. Затем подобрал черенок лопаты, бесхозно валявшийся на траве…

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: