Романтизм в поэтике Беллы Ахмадулиной: сочинение

Традиции поэтики серебряного века в лирике Беллы Ахмадулиной

Рубрика: Филология, лингвистика

Дата публикации: 27.04.2015 2015-04-27

Статья просмотрена: 2076 раз

Библиографическое описание:

Абдуллаева, Р. А. Традиции поэтики серебряного века в лирике Беллы Ахмадулиной / Р. А. Абдуллаева, Н. А. Джуманиязова. — Текст : непосредственный // Молодой ученый. — 2015. — № 9 (89). — С. 1327-1329. — URL: https://moluch.ru/archive/89/17410/ (дата обращения: 19.10.2021).

Творчество Беллы Ахмадулиной, так же, как и ее жизненный путь, наполнено парадоксами, взрывами, противоречиями, поисками.

Поэтесса ХХ и ХХI века на протяжении своей поэтической деятельности отдавала дань искусству и политике. Ее творческая натура не смогла обойти стороной поэзию А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова, М. Цветаевой и А. Ахматовой, Б. Пастернака и А. Твардовского.

В литературоведческой критике неоднократно отмечались значение и самобытность ее поэзии. Так, например, литературовед И. Снеговая отмечает: «Её присутствие на Ахматовском вечере было так уместно и радостно для слушателей. Прекрасная Дама современной российской поэзии, она своим изысканным обликом и слогом продолжает классическую традицию, и в её стихах, обращённых к Ахматовой, живут восхищение и спор, без которых нет преемственности» [4, с. 5].

Иосиф Бродский считал ее искусство «в значительной степени интровертно и центростремительно. Интровертность эта, будучи вполне естественной в стране, где живет автор, является еще и формой выживания». И, несмотря на это, поэт считал Беллу Ахмадулину «несомненной наследницей лермонтовско-пастернаковской линии в русской поэзии» [5, с. 68].

А В. Казак отмечал: «Ахмадулина расширяет свою лексику и синтаксис, обращается к архаическим элементам речи, которые она переплетает с современным разговорным языком. Отчуждённое употребление отдельных слов возвращает им в контексте первоначальный смысл. Не статика, а динамика определяет ритм стихов Ахмадулиной. Поначалу доля необычного в стихах Ахмадулиной была очень велика по сравнению с большинством русских стихов того времени, но затем её поэзия стала проще, эпичнее» [3, с. 491].

Как отмечает Е. Афанасенкова, «Б. А. Ахмадулина тяготеет к русской классике XIX века и акмеизму начала XX века» [2, 36].

Столь разноликая оценка творчества Беллы Ахмадулиной подчеркивает неординарность и своеобразие авторского письма и характер ее произведений.

Лирика Ахмадулиной — это неизведанный мир, познать который возможно лишь погрузившись в глубину ее слова, мысли и чувств.

Рассмотрев стихотворения «Зима» (1961), «Случилось так, что двадцати семи…» (1964), «Ночь» (1965), «Плохая весна» (1967), были выявлены сквозные образы, которые, на наш взгляд, свидетельствуют о цельности ее мыслей и чувств и соединении в ее творчестве поэтики серебреного века.

Каждое из приведенных стихотворений наполнено печалью, тоской и ощущением чего-то недостигнутого. В стихотворении «Зима» лирический герой пытается найти себя, он готов поддаться соблазну, принять холодный и в то же время прилежный, нежный жест зимы, «сравняться с зимним днем», «свести себя на нет». Казалось бы, цель достигнута, она живет в доме, в семье, забыты печаль и гнев, стала здорова, улыбка на лице, приблизилась к ласке Бога, но… углубляясь в землю и деревья «никто не знал, как мука велика за дверью…» ее уединенья («Случилось так, что двадцати семи…»). Она пытается «пробиться к белизне бумаги», «затеять ямб в беспечности былой», но грех и стыд заставляют ее молчать «Ночь»:

Чего стыжусь? Зачем я не вольна

в пустом дому, средь снежного разлива,

писать не хорошо, но справедливо –

про дом, про снег, про синеву окна? [1, 28]

И в итоге, поэт «стал бояться перьев и чернил». Не избавляется от греха, нет пользы от страданий и мук «Плохая весна»:

— Друзья мои, мне минет тридцать лет,

увы, итог тридцатилетья скуден.

Мой подвиг одиночества нелеп,

и суд мой над собою безрассуден [1, 35]

Белла Ахмадулина на протяжении своего творчества находилось в постоянном поиске, отсюда и смена тематики, отсюда и периодизация ее творчества:

1) 1950–1960 гг. («внимание автора привлекли темы любви, дружбы, творчества, взаимодействия человека и общества» [2, 37]);

2) 1960–1970 гг. («понятие культуры, осмысленное как художественный образ, своим семантическим разнообразием подчиняет себе авторскую рефлексию, вытесняя открытое общение с социумом» [2, 37]);

3) 1970–1980 гг. («отозвалась на происходящее расширением границ художественного пространства, стремлением слиться с народной стихией. Эти перемены означают не «опрощение» семантики и формы, а обогащение ее новыми элементами и в какой-то степени усложнение за счет возрастающего значения онтологической тематики» [2, 38]).

Но вечная тема о предназначении и роли поэта волнует ее во все времена творчества. Такие, казалось бы, на первый взгляд, незначительные понятия: «соблазн», «лоб», «тень, тьма», «свеча, свет», «муки», которые прослеживаются в приведенных стихотворениях, открывают нам путь к постижению творческих исканий поэтессы.

Чувство соблазна наталкивает человека на свершение греховного поступка, оно его искушает, прельщает. Однако в поэзии Беллы Ахмадулиной соблазн чист, невинен. Соблазн ей нужен лишь, чтоб ложь принять за правду, чтоб научиться прощать и простить:

И все сильней соблазн

встречать обман доверьем,

смотреть в глаза собак

и приникать, к деревьям.

Прощать, как бы играть,

с разбега, с поворота,

и, завершив прощать,

простить еще кого-то [1, 10].

Ее соблазн сладок, он не причинит боль и муку не ей самой, не окружающим. Она живет одной мечтой — назвать имя любимого человеку, воздать славу ему:

Ужель грешно своей беды не знать!

Соблазн так сладок, так невинна малость –

нарушить этой ночи безымянность

и все, что в ней, по имени назвать.

Пока руке бездействовать велю,

любой предмет глядит с кокетством женским,

красуется, следит за каждым жестом,

нацеленным ему воздать хвалу [1, 27].

Взрывным мотивом, кульминацией звучат следующие строки. Поэт задыхается, ему не хватает воздуха, и даже в такой момент в нем отсутствует соблазн страсти, славы, успеха, через соблазн боли, лирический герой хочет постигнуть истину.

Он так поспешно окна открывал,

как будто смерть предпочитал неволе,

как будто бинт от кожи отрывал,

не устояв перед соблазном боли.

Что было с ним, сорвавшим жалюзи?

То ль сильный дух велел искать исхода,

то ль слабость щитовидной железы

выпрашивала горьких лакомств йода? [1, 33]

Детализация реальности сводится у Беллы Ахмадулиной к использованию одного из части человеческого облика — лбу (верхней надглазной части лица). Но это понятие в ее лирическом освещении шире и философичнее. Это и ум, это и сердце, это и душа. Через данный сквозной образ Ахмадулина выражает свои мысли, страдания, неудачи и победы. Целебный поцелуй в лоб — холодный, ледяной, но прилежный и нежный, позволит избавить лирического героя от темноты и муки:

заденет лоб мой снова

колечка ледяного [1, 10]

Желание ее настолько сильно, что она готова освободить лоб от пряди волос, в надежде дождаться ласки и поцелуя Бога, достигнув спокойствия и умиротворения с самой собой:

Была так неизбежна благодать

и так близка большая ласка бога,

что прядь со лба — чтоб легче целовать –

я убирала и спала глубоко [24]

«Ожог во лбу», принимается за остроту ума, хотя в действительности мысли неточные и пустые:

Меж тем, когда полна значенья тьма,

ожог во лбу от выдумки неточной,

мощь кофеина и азарт полночный

легко принять за остроту ума.

Но, видно, впрямь велик и невредим

рассудок мой в безумье этих бдений,

раз возбужденье, жаркое, как гений,

он все ж не счел достоинством своим [1, 27]

И снова — выпуклость лба — воспринимается за ум, талант. В надежде наказать его (лоб) и обрести «достоинства Ума», поэт терпит поражение и разочарованность, так как не может постигнуть истины.

Он закричал: — Грешна моя судьба!

Не гений я! И, стало быть, впустую,

гордясь огромной выпуклостью лба,

лелеял я лишь опухоль слепую!

И он страдал. Об острие угла

разбил он лоб, казня его ничтожность,

но не обрел достоинства ума

и не изведал истин непреложность [1, 34–35]

Трагичен и темен путь поэта к постижению истины. Ни соблазн, ни ум, ни сердце, ни душа не дают ответа. Даже выбрав дорогу мучений и темноты, лирический герой затрудняется прийти к единой мысли:

Иначе как же вдруг

из темноты и муки

к ней обращает руки? [1, 10]

Как будто бы надолго, на века,

я углублялась в землю и деревья.

Никто не знал, как мука велика

за дверью моего уединенья [1, 24]

Меж тем, когда полна значенья тьма,

ожог во лбу от выдумки неточной,

мощь кофеина и азарт полночный

легко принять за остроту ума [1, 27]

Он сделался неистов и угрюм.

Он все отринул, что грозит блаженством.

Желал он мукой обострить свой ум,

побрезговав его несовершенством.

Так в чем же смысл и польза этих мук,

привнесших в кожу белый шрам ожога? [1, 34–35]

Если просвет в этих страданиях и мучениях, поисках и потерях? Лирический герой находит его через свет и свечу. Он шел через трудный путь познания и надежды, и пусть не так ясно поэтесса определила свое назначение, мы верим в ее стремление и силу:

Свести себя на нет,

чтоб вызвать за стеною

не тень мою, а свет,

не заслоненный мною [1, 11]

Как я хочу благодарить свечу,

любимый свет ее предать огласке

и предоставить неусыпной ласке

эпитетов! Но я опять молчу.

Не дай мне бог бесстыдства пред листом

бумаги, беззащитной предо мною,

пред ясной и бесхитростной свечою,

перед моим, плывущим в сон, лицом [1, 28]

Уверен в том, что мимолетный звук

мне явится, и я скажу: так много?

Затем свечу зажгу, перо возьму,

судьбе моей воздам благодаренье,

припомню эту бедную весну

и напишу о ней стихотворенье [1, 35]

Очевидно именно это недосказанность, парадоксальность высказываний, скорее всего, приближает лирику Беллы Ахмадуллиной к символизму. Как уже подчеркивалось выше, поэтесса отдавала дань традициям русской культуры всех периодов.

На наш взгляд, в ее лирике находят выражение элементы символисткой и акмеистской поэтики.

Традиционные символы Муки и Тьмы отражают путь поэта к истине, к поиску его роли и предназначения. Врата, открывающие дорогу к познанию, воплощены в образе Света, который достигается путем зажженной свечи. Еще один элемент символистской поэтики — луч свечи, наполненный таинственностью и недосказанностью.

Образ Соблазна в поэзии Беллы Ахмадулиной необычаен — он непорочен, безгрешен и безобиден, как и в поэтике символистов.

Детализация, композиционная умеренность и стилистическое равновесие приближает поэзию Ахмадулиной к творчеству акмеистов.

1. Ахмадулина Б. Влечет меня старинный слог. — М., 2004.

2. Афанасенкова Е. Особенности творческой манеры Б. А. Ахмадулиной. Автореферат диссертации. — Ростов-на-Дону, 2005.

3. Казак В. Лексикон русской литературы ХХ века. — М.: РИК «Культура», 1996.

4. Снеговая И. Ахматовский вечер. В газете «Вести Курортного района», август, № 33, 2008.

5. Чупринин С. С. Крупным планом. — М., 1983.

Поэзия второй половины XX века: Б.А. Ахмадулина

Поэты среднего («шестидесятнического») поколения переместили акмеистическую поэтику в измерение элегической традиции: наиболее показательно в данном случае творчество Беллы Ахмадулиной, Александра Кушнера и Олега Чухонцева. Элегичность этих поэтов не одинакова. Ахмадулина наиболее близка к романтической элегии: ее зрение сосредоточено на том, как «ста­ринный слог», напор ассоциаций, уходящих, а точнее, уводящих в память культуры, преобража­ет настоящее, в сущности, пересоздает время по воле вдохновенного поэта. Ахмадулина создала романтический вариант неоакмеизма.

У Ахмадулиной всегда и обязательно «в начале было слово»: именно слово наполняет приро­ду красотой и смыслом. Возникает характерная для романтического сознания оппозиция между миром, созданным магией слова, и реальностью, которая всего лишь «материал» для волшебных трансформаций. Не может быть сомнений в том, какой из миров дорог и близок поэту. Однако в полном соответствии с романтической традицией лирическая героиня Ахмадулиной не совер­шает окончательный выбор, а остается «на пороге как бы двойного бытия» (Тютчев): «”Я вышла в сад”, — я написала. / Я написала? Значит, есть / хоть что-нибудь? Да, есть и дивно, / что выход в сад — не ход, не шаг. / Я никуда не выходила, / Я просто написала так: / “Я вышла в сад”». Сама эта концовка стихотворения показательна: с одной стороны, признается хрупкая условность «выхода в сад»; с другой, именно это призрачное действие («Я никуда не выходила. Я просто написала так. ») замыкает текст стихотворения в кольцо — в устойчивую и стабильную струк­туру, не случайно символизирующую вечность, состояние, прямо противоположное мимолетному и преходящему.

Стихотворение «Сад» вполне может быть прочитано как ключ к эстетике Ахмадулиной, так как во многих других ее текстах прослеживаются аналогичные мотивы.

У Ахмадулиной Поэт как бы заменяет собой воспетый им мир. Но и сам Поэт, создавая свои слова, непременно соотносит их с окружающим миром-текстом, и потому сочинение стихов ни в коем случае не противоположно миру, а, наоборот, посвящено разгадке заложенных в него куль­турой смыслов, их усилению, актуализации.

Этому мирообразу соответствует избранная Ахмадулиной стилевая тональность. Поэта нередко упрекали и упрекают в манерности. Дело в том, что она обнаруживает искусственное — т. е. про­изводное от искусства — за всем тем, что кажется естественным, рутинным и даже природным. Эту важную работу выполняет ее «манерный» стиль. К тому же в ее стиле всегда присутствует ощутимая самоирония, призванная передать откровенную и обнаженную хрупкость поэтической утопии красоты и счастья, разлитых в мире повсеместно. Оборотной стороной этой иронии ока­зывается трагический стоицизм: поэт пересоздает мир в красоту, вопреки всему страшному, происходящему вокруг: «А ты — одна. Тебе подмоги нет / И музыке трудна твоя наука — / не утруждая ранящий предмет / открыть в себе кровотеченье звука» («Уроки музыки», 1963); «Сло­ва из губ — как кровь в платок. / Зато на век, а не на миг» («Песенка для Булата», 1972).

По поэтической логике Ахмадулиной, всякий настоящий поэт одновременно обладает мифоло­гической силой, ибо наполняет реальность ценностью и значением и окружен трагическим орео­лом, так как создаваемое им или ею мироздание принципиально хрупко и беззащитно — таким же, абсолютно беззащитным перед историей и судьбой оказывается и сам поэт, распахнувший свою душу вовне. Трагическая плата за поэзию проступает и в постоянном для Ахмадулиной мо­тиве муки, пытки творчеством: «Я измучила упряжью шею. / Как другие несут письмена — / я не знаю, нет сил, не умею, / не могу — отпустите меня» («Это я. », 1967). Трагически в трепетный и теплый мир Ахмадулиной вступает тема творчества и неотлучная от нее тема немоты. Немоты, если можнб так выразиться, «физиологической», немоты страха: ведь каждый звук, чтоб быть верный, должен быть обеспечен болью, и надо загодя накапливать муки, дабы свершилась «казнь расторжения горла и речи».

Ахмадулина не скрывает страха перед трагической миссией поэта. Она предпочитает роли «человека-невелички» («Это я — человек-невеличка, всем, кто есть, прихожусь близнецом. »), светской дамы, подруги всех своих друзей или, в крайнем случае, плакальщицы и послушницы в храме погибших поэтов. Но «привычка ставить слово после слова» превращается в «способ со­вести» — «и теперь от меня не зависит».

Женское поэтическое творчество в условиях “оттепели” (к литературным портретам Беллы Ахмадулиной и Инны Лиснянской) Текст научной статьи по специальности « Искусствоведение»

Аннотация научной статьи по искусствоведению, автор научной работы — Белоусова Елена Александровна

Статья посвящена исследованию индивидуально-авторских поэтических система поэтесс Беллы Ахмадулиной и Инны Лиснянской наиболее ярких представительниц женской линии в поэзии 1960-х годов.

Похожие темы научных работ по искусствоведению , автор научной работы — Белоусова Елена Александровна

The article is devoted to the study of the individual author’s poetic systems of the poetess Bella Akhmadulina and Inna Lisnyanskaya the most striking representatives of the female line in the poetry of the 1960s.

Текст научной работы на тему «Женское поэтическое творчество в условиях “оттепели” (к литературным портретам Беллы Ахмадулиной и Инны Лиснянской)»

ПЕДАГОГИКА, ЛИНГВИСТИКА И БИБЛИОТЕЧНО-ИНФОРМАЦИОННОЕ ДЕЛО

Белоусова Елена Александровна

старший преподаватель кафедры зарубежной и отечественной филологии ГОУ ВПО «Донбасская аграрная академия»

ЖЕНСКОЕ ПОЭТИЧЕСКОЕ ТВОРЧЕСТВО В УСЛОВИЯХ

(К ЛИТЕРАТУРНЫМ ПОРТРЕТАМ БЕЛЛЫ АХМАДУЛИНОЙ И

FEMALE POETIC CREATIVITY IN THE CONDITIONS OF THE “THAW” (TO THE LITERARY PORTRAITS OF BELLA AKHMADULINA

AND INNA LISNYANSKAYA)

Статья посвящена исследованию индивидуально-авторских поэтических система поэтесс Беллы Ахмадулиной и Инны Лиснянской – наиболее ярких представительниц женской линии в поэзии 1960-х годов.

Ключевые слова: Белла Ахмадуллина, Инна Лиснянская, «женская поэзия», «шестидесятники».

The article is devoted to the study of the individual author’s poetic systems of the poetess Bella Akhmadulina and Inna Lisnyanskaya – the most striking representatives of the female line in the poetry of the 1960s.

Key words: Bella Akhmadullina, Inna Lisnyanskaya, “female poetry”, “sixties”.

В разгар эпохи «шестидесятников» женщины занимались поэтической деятельностью наравне с авторами-мужчинами. В число наиболее значительных поэтесс, активно проявивших себя в 1960-е годы и хронологически принадлежащих поколению «шестидесятников» (дата рождения лежит между 1920 и 1940 годами), согласно мнению подавляющего большинства критиков входят Белла Ахмадулина и Инна Лиснянская -поэтессы, чьи поэтические миры резко индивидуальны и в тоже время явно несут в себе черты именно «женского письма».

Рассмотрим вкратце те факторы творческой биографии каждого из этих авторов, которые оказали непосредственное влияние на их непосредственное

авторское становление в шестидесятые годы, а также ключевые значимые элементы их поэтических систем.

Первый сборник стихотворений Ахмадулиной «Струна» был издан в 1962 году. За ним последовали книги «Озноб» (издана в 1968 г.) и «Уроки музыки» (издана в 1970 г.). Ахмадулина успешно продолжала творческую деятельность и по завершению эпохи «шестидесятников», активно публикуясь в периодике и выпуская сборники собственных стихотворений вплоть до своей смерти в ноябре 2010 г.

Как отмечает исследователь В. Казак, поэзия является для Ахмадулиной своего рода самооткровением. Так же, как и прочие «шестидесятники», Б. Ахмадулина демонстрирует момент встречи поэта, его внутреннего мира, с мирами традиционных (дом, свеча) и новых (светофор, самолёт, магнитофон) объектов окружающей действительности. Согласно наблюдениям литературоведа, для поэзии Ахмадулиной любая мелочь может стать творческим импульсом, который способен простимулировать её смелую фантазию, спровоцировать рождение ярких неожиданных образов, фантастических событий, лежащих вне времени и пространства [3, с. 204]. Ахмадулина может поэтизировать и придать символичный смысл любому явлению окружающей её природы («Сказка о дожде», 1964). По наблюдениям В. Казака, Ахмадулина достигает эффекта необычности, сказочности за счёт использования устаревших элементов русской речи. Их поэтесса аккуратно интегрирует в современный разговорный язык.

Так же, как и яркие представители «мужской» лирики 1960-х, Б. Ахмадулина негласно поставила себе в качестве одной из основополагающих творческих задач возвращение связи с традициями русской поэзии. Как отмечает исследователь Д. Маслеева, генетически стихотворное наследие Ахмадулиной связано с поэзией Серебряного века. Большое количество стихотворений, созданных поэтессой, посвящено людям, сформировавшим этот поэтический период [5, с. 176].

Как замечает исследователь И. Ничипоров: «В объемном контексте дружеской лирики Ахмадулиной, её стихов о творчестве выделяется формально не организованный, но внутренне целостный и значительный цикл лирических портретов крупнейших поэтов прошлого и современности, опыт и голоса которых, сохраняя свою самобытность, в то же время соотносятся с автобиографической рефлексией лирического «я»» [6]. Пантеон лириков, чьи образы воплощены и специфика чьих систем мировоззрения отражена в поэзии Ахмадулиной, очерчен литературоведами. Ориентиры эстетики и мироощущения представляются в лирике Ахмадулиной сквозь призму имён и

стихотворения Пастернака, Мандельштама, Цветаевой, Ахматовой, Блока. Но, по словам Е. Рейна, «это не “антологические” стихи, где выводится тот или иной известный по антологиям образ. Это всегда стихи-отношения» [7].

Много позднее, в 2008 году, литературовед И. Снеговая, принимавшая участие в Ахматовском вечере, на котором присутствовала и сама Ахмадулина, отметила в её лирике аналогичное качество. Как писала Снеговая об Ахмадулиной: «Её присутствие на Ахматовском вечере было так уместно и радостно для слушателей. Прекрасная Дама современной российской поэзии, она своим изысканным обликом и слогом продолжает классическую традицию, и в её стихах, обращённых к Ахматовой, живут восхищение и спор, без которых нет преемственности» [10].

Д. Быков отмечает сознательную и сплошную размытость поэтического творчества Ахмадулиной, которая, согласно его наблюдениям, сходна с импрессионизмом в живописном творчестве. Он указывает на то, что усложнённые хитросплетением ассоциаций, трудные для заучивания наизусть стихи всё же оставляют у аудитории «ощущение цельного и прекрасного образа, бескорыстного, сочетающего достоинство с застенчивостью, знание жизни – с беспомощностью, забитость – с победительностью» [1]. Как отмечает исследователь, лейтмотивом творчества Ахмадулиной было чувство стыда. «Стыд сопровождал её всю жизнь и диктовался во многом той неупорядоченной, слишком бурной жизнью, какую ей приходилось вести» [1]. В данной теме, красной нитью проходившей через всё творчество поэтессы, как полагает Быков, давал о себе знать «всё тот же недостаток творческой воли, заставлявший её иногда длить стихи дальше положенного предела, вступать в лишние отношения, выпивать с ненужными людьми» [1]. Как считает литературовед, Ахмадулина со свойственной ей греховностью и глубочайшим самоосуждением продолжает поэтическую традицию Бориса Пастернака: обоих авторов и в жизни, и в стихах роднили выспренность, многословность изложения и застенчивость; эти качества неизменно удивляли читателей и были «человеческими чертами среди бесчеловечности, глотком тепла среди ледяного мира» [1].

Говоря о поэтическом родстве Ахмадулиной с другими авторами, Быков, вопреки распространённым в литературной критике мнениям, отмечает: «Ахмадулиной часто подыскивали аналог или генеалогию. Ассоциировали то с Ахматовой, которая очень ругала ее стихи (см. «Записки» Чуковской), то с Цветаевой, с которой у нее уж точно ничего общего. Ахматова и Цветаева -при всем различии темпераментов – поэты четкие, афористичные, ничего лишнего, мысль остра и напряжена» [1]. Быков предлагает сопоставлять поэзию

Ахмадулиной с поэтическим творчеством Высоцкого, «в любви к которому она часто признавалась и который ее боготворил» [1]. Оговорив изначально, что в данной работе мы не берёмся глубоко анализировать лирическое наследие авторов-исполнителей 1960-х, сделаем исключение для данной, весьма нетривиальной параллели.

Как считает Д. Быков, Высоцкий и Ахмадулина похожи многим, начиная с того, что они были ровесниками. Быков пишет о том, что оба автора, по существу, являются романтическими поэтами, причём книжно-романтического характера. Для творчества обоих поэтов характерен пафос, а неизменным объектом их едкой иронии чаще всего становится обыденность, повседневность. Тексты обоих этих авторов, по мнению Быкова, эффектнее всего воспринимались в устном авторском исполнении (пение под гитару Высоцкого и декламация Ахмадулиной). У обоих литераторов есть свой характерный словарь, мгновенно узнаваемый лексикон. Оба активно раскрывали в своём творчестве темы братства, равенства, литературной искренности. Оба «жили бурно, но бурность этой жизни редко проскальзывала в тексты» [2]. Наконец, как утверждает Быков «и у Ахмадулиной, и у Высоцкого много произведений многословных, рассчитанных на устное произнесение и немедленное восприятие» [2].

Сходство творчества Ахмадулиной с работами одного из известных в период её активной работы поэтов-«бардов», безусловно, подтверждает факт глубокой интеграции поэтессы в контекст эпохи 1960-х и даёт ещё один повод говорить о ней, как об одной из наиболее типичных литературных представительниц плеяды авторов-женщин своего времени.

Иной поэтический жест у Инны Лиснянской – ещё одной женщины, активно творившей в период 1960-х и, согласно замечаниям многих критиков, именно тогда «нащупавшей» собственный уникальный стиль. Исследователь Р. Сарчин называет Лиснянскую одной из наиболее значительных фигур в русской поэзии второй половины XX – начала XXI века [9, с. 4]. Как он отмечает далее в тексте своей работы «Традиции русской поэзии в творчестве Инны Лиснянской», благосклонные отзывы о творческом наследии этого автора исходили «из уст и из-под пера Александра Солженицына, Иосифа Бродского, Бориса Пастернака, Арсения Тарковского, Булата Окуджавы, Лидии Гинзбург, Лидии Чуковской, Бориса Бухштаба, Юрия Кублановского, главы Англиканской церкви архиепископа Кентерберийского Роуэна Уильямса и других видных представителей литературы, науки, культуры» [9, с. 4].

Первые печатные опыты Инны Лиснянской датируются 1948 годом. В 1957 году она становится членом союза писателей СССР. Уже по завершению

эпохи «шестидесятников», в 1979-м поэтесса участвует в подпольном альманахе «Метрополь». В дальнейшем, в знак протеста против исключения Е. Попова и В. Ерофеева из союза писателей, добровольно покидает СП вместе с месте с супругом, поэтом С.И. Липкиным. Творчество Лиснянской подпадает под запрет – в СССР не разрешается публиковать даже сделанные ею переводы текстов. Поэтесса печатается за рубежом. Лишь во второй половине 80-х, ввиду изменившейся политической ситуации в государстве, Лиснянской предоставляется возможность публиковать собственные произведения на родине. В 1988 году членство поэта в союзе писателей СССР и Литфонде было восстановлено.

И. Лиснянская издала несколько десятков книг, в числе которых представлены переводы, прозаические произведения, литературоведческие исследования и литературно-критические работы. Однако, прежде всего Лиснянскую знают благодаря её поэтическим сборникам, многие из которых были опубликованы в разгар литературной эпохи «шестидесятников»: «Верность» (1958); «Не просто – любовь» (1963); «Из первых уст» (1966); «Виноградный свет» (1978); «Воздушный пласт» (1990) и др. Произведения Лиснянской активно издаются в большом количестве журналов и альманахов: «Дружба народов», «Волга», «Знамя», «Литературное «Новый мир» и др. Профессиональные заслуги поэтессы были отмечены премиями ряда уважаемых периодических изданий. Уже после распада СССР Лиснянская стала лауреатом ряда престижных литературных премий национального уровня.

Исследователь Н. Рябцева, выделяя наиболее значимые отклики авторитетных литераторов и литературных критиков на творчество И. Лиснянской, намечает ряд основных качеств лирики поэтессы, а именно: «напряжённое душевное чувство» и «осердеченную искренность» (А. Солженицын), религиозную «сердцевину» (С. Липкин), «чрезвычайную интенсивность» (И. Бродский), подчёркнутую традиционность, афористичность (Т. Бек), сходство с классическими образцами русского стиха (Ю. Кублановский) [8]. Обобщая то, что было сделано до неё в критической литературе и определяя место поэтического творчества Лиснянской в процессе развития русской литературы, исследователь отмечает, что Лиснянской оказалось ближе не творчество поэтических сверстников-«шестидесятников», а литературный опыт «старшей» генерации поэтов, под влиянием которой она приобщалась к мировым культурно-философским ценностным ориентирам.

Говоря о стихотворениях И. Лиснянской, исследователь В. Казак замечает: «В её стихах часто повторяются темы свободы, предательства, страха

и одиночества. В своей вере и своём поэтическом существовании Лиснянская как бы исполняется удивительной силой, помогающей ей справиться с трудной судьбой: «ушлют, не уйдём, убьют, не умрём» [3, с. 229].

И. Лиснянская настойчиво подчёркивает связь своего творческого мира с поэтами, которые чувствовали себя последователями представителей Серебряного века: М. Петровых, А. Тарковским, С. Липкиным и А. Штейнбергом, входившими в состав своеобразной «московской четвёрки». Как известно, эти авторы дружили и творчески сотрудничали. Начало их продуктивному общению было положено во время учёбы на Литературных курсах, действовавших при Всероссийском союзе поэтов в Москве. Авторов «московской четвёрки» объединяла непростая творческая судьба: их поэзия, ввиду идеологической неблагонадёжности, была вынуждена существовать в условиях подполья и на протяжении долгих лет не была доступна вниманию сколько-либо широкой публики. Общими для авторов были также их творческие устремления, в основе которых лежала связь с предшествующей литературной традицией Серебряного века, а через неё – с поэзией Золотого века.

Такими же были поэтические ориентиры И. Лиснянской, которую известные литературные критики Лейдерман и Липовецкий причисляют к течению «неоакмеистов». К их же числу они относят А. Тарковского, М. Петровых, Д. Самойлова, Ю. Левитанского, С. Липкина,

Б. Ахмадулину, А. Кушнера, Ю. Мориц, О. Чухонцев и другие авторов, которые «расцвели» в шестидесятые годы, но исповедовали творческие методы, несколько отличные от передовой для того времени «эстрадной поэзии» [4, с. 297-333]. Эти авторы «исповедуют сходные эстетические принципы: для них всегда характерна ориентация стиха на постоянный (более или менее явный) цитатный диалог с классическими текстами; стремление обновлять традиции, не разрывая с ними; необыкновенно развитое чувство историзма» [4, с. 297]. Разумеется, вопрос обособления такого крыла русской поэзии 1960-х, как «неоакмеизм», и отнесения к нему перечисленных выше авторов, в том числе и Лиснянской, довольно спорен (хотя бы в силу того, что перечисленные Лейдерманом и Липовецким художники достаточно разнолики), но базовые свойства их поэтики, основополагающие принципы их авторского творчества литературоведами подмечены достаточно точно.

Согласно наблюдениям Р. Сарчина, из всех традиций поэтов-предшественников наиболее существенную позицию в лирике Лиснянской занимают традиции, установленные А. Ахматовой [9, с. 131]. В самом деле, как отмечает литературовед, крайне сложно отыскать столь же схожих, с точки

зрения поэтического характера, авторов. Сходство поэтики А. Ахматовой и И. Лиснянской определяется присущим обеим поэтессам вниманием к вещности, «одухотворённой» конкретике, отражающей внутренний мир индивидуума, мир его сокровенных чувств, мыслей и переживаний.

Стихотворения Ахматовой и Лиснянской обладают некоей недосказанностью, насыщенностью, плотностью включённых в них смыслов и информации. При всём этом им присуща довольно лаконичная словесная форма. Их произведения обнаруживают общность тематики и мотивов. Обе поэтессы активно пишут о любви-страдании, любви-самоотречении. Их стихотворения, посвящённые Родине, проникнуты чувством глубочайшей гражданственности, кровного родства с собственным народом, необъятной болью за его судьбу и полной безоговорочной готовностью разделить её до самого конца. Ахматова и Лиснянская осознают творчество поэта как некое высокое ремесло, предопределённое для человека свыше и предназначенное для того, чтобы с его помощью находить некогда утраченный поколениями предшественников смысл жизни. Таковы основные индивидуально-авторские черты поэзии Б. Ахмадуллиной и И. Лиснянской.

1. Быков Д. Bella [Электрон. ресурс] / Д. Быков. – Режим доступа: sobesednik.ru/bykov/bella

2. Быков Д. Я проживу. Белла Ахмадулина и её время [Электрон. ресурс] / Д. Быков. -Режим доступа: omiliya.org/article/ya-prozhivu-bella-akhmadulina-i-ee-vremya-dmitrii-bykov

3. Казак В. Лексикон русской литературы XX века / В. Казак [пер. с нем.]. – М. : Культура, 1996. – 491 с.

4. Лейдерман Н.Л. Современная русская литература: 1950 – 1990-е годы. Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений. В 2 т. / Н.Л. Лейдерман, М.Н. Липовецкий. – М. : Академия, 2003. – 634 с.

5. Маслеева Д.А. Диалог поэтических миров: Белла Ахмадулина – Марина Цветаева / Д.А. Маслеева // Вестник Удмуртского университета. – 2014. – Вып. 2. – С. 173-178.

6. Ничипоров И.Б. Художественная картина мира в «цветаевских» стихотворениях Б. Ахмадулиной. [Электрон. ресурс] / И.Б. Ничипоров. – Режим доступа: URL: http://www.portal-slovo.ru/philology/37256.php.

7. Рейн Е. Достойное восхождение. / Е. Рейн // Литературное обозрение. – 1997 – № 3. С. 10.

8. Рябцева Н.Е. Образы пространства и времени в поэзии Инны Лиснянской: дис. канд. филол. наук. / Н.Е. Рябцева. – Волгоград, 2005. – 292 с.

9. Сарчин Р.Ш. Традиции русской поэзии в творчестве Инны Лиснянской / Р.Ш. Сарчин. -Казань: Казанского государственного университета культуры и искусств, 2009. – 140 с.

10. Снеговая И. Ахматовский вечер / И. Снеговая // Вести Курортного района – 2008. – № 33. – С. 5.

Стилистические особенности поэзии Ахмадулиной.

В стихах Ахмадулиной ценилась не эстрадная громкость голоса, а интимность, изящество, за которые особенно легко принимали стилистическое жеманство: поэтесса любила придать голосу томность и говорить с акцентом, как будто унаследованным от пушкинской эпохи.

Всего-то – чтоб была свеча,

Свеча простая, восковая,

И старомодность вековая

Так станет в памяти свежа.

Уже ты мыслишь о друзьях

Вcё чаще, способом старинным,

и сталактитом стеаринным

Займешься с нежностью в глазах.

И поспешит твое перо

К той грамоте витиеватой,

Разумной и замысловатой,

И ляжет на душу добро.

И Пушкин ласково глядит,

И ночь прошла, и гаснут свечи,

И нежный вкус родимой речи

Так чисто губы холодит.

Уже в ранних стихах Ахмадулиной обнаружилось её стремление раскрыть богатство и красоту мира, человеческой души, тонкая поэтическая наблюдательность, порыв к действию.

Для Ахмадулиной дружба важнее, чем любовь. В её мире мужчину и женщину связывают в первую очередь простые дружеские чувства как самые таинственные и сильные, как самые высокие и бескорыстные из всех проявлений человеческого духа.

Исследователи отмечают, что у Ахмадулиной «нет любовной лирики в общепринятом значении слова. Чаще всего она передает чувство любви не к конкретному человеку, а к людям вообще, к человечеству, к природе». В сборник «Друзей моих прекрасные черты» (1999) вошли поэтические портреты современников Ахмадулиной (Бориса Пастернака, Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой).

Героиня Ахмадулиной трепетно относится к дружбе, видя в ней одну из самых важных сторон человеческого общения. В стихотворении «По улице моей который год…» (1959) Ахмадулина грустит о друзьях, которые покидают её.

Звучит романс М. Таривердиева на слова Б. Ахмадулиной.

По улице моей который год

Звучат шаги – мои друзья уходят.

Друзей моих медлительный уход

Той темноте за окнами угоден.

Так призови меня и награди!

Твой баловень, обласканный тобою,

Утешусь, прислонясь к твоей груди,

Умоюсь твоей стужей голубою.

Запущены моих друзей дела,

Нет в их домах ни музыки, ни пенья,

И лишь, как прежде, девочки Дега

Голубенькие оправляют перья.

Дай встать на цыпочки в твоем лесу,

на том конце замедленного жеста

найти листву и поднести к лицу,

И ощутить сиротство как блаженство.

Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх

Вас, беззащитных, среди этой ночи.

К предательству таинственная страсть,

Друзья мои, туманит ваши очи.

Даруй мне тишь твоих библиотек,

Твоих концертов строгие мотивы,

и – мудрая – я позабуду тех,

Кто умерли или доселе живы.

О одиночество, как твой характер крут!

Посверкивая циркулем железным,

Как холодно ты замыкаешь круг,

Не внемля увереньям бесполезным.

И я познаю мудрость и печаль,

свой тайный смысл доверят мне предметы.

Природа, прислонясь к моим плечам,

Объявит свои детские секреты.

И вот тогда – из слез, из темноты,

Из бедного невежества былого

Друзей моих прекрасные черты

Появятся и растворятся снова.

Проанализируем это одно из пронзительных стихотворений поэтессы.

– Как относится автор к тем, кто забыл о былой дружбе?

Лирическая героиня искренне желает добра любимым ею людям, хотя видит, что их отуманила «к предательству таинственная страсть». Но нет ни жалоб, ни осуждения. Героиня не виновата в том, что так происходит, она не противится уходу своих товарищей, пытается лишь понять его причины.

Сначала звучит восклицание: «О, одиночество, как твой характер крут!» Но мир одиночества приносит и духовные блага («тишь библиотек», «строгие мотивы» концертов). В затворничестве героиня постигает «тайный смысл» предметов, «детские секреты» природы… Познав «мудрость и печаль», лирическая героиня вновь – уже с более глубоким чувством – видит друзей своих «прекрасные черты»…

– Какие поэтические приемы использует автор для раскрытия внутреннего состояния героини?

Произведение написано в жанре романтической элегии, передающей его высокую, торжественно печальную тональность. Инверсия («запущены моих друзей дела»), славянизмы («очи», «не внемля»), восклицательное междометие «О» создают приподнятую интонацию.

Сложные метафоры (обращение к одиночеству «Умоюсь твоей стужей голубою»), образные ассоциативные сравнения (одиночества – с циркулем, замыкающим круг, а самой себя – с «баловнем», «обласканным» одиночеством), психологические и эмоционально-оценочные эпитеты («беззащитных», «бесполезным» и др.) позволяют ощутить атмосферу одиночества и одновременно душевную тревогу за судьбы друзей.

Тема творчества – следующая, самая мучительная тема Ахмадулиной:

Всю ночь напролет для неведомой цели

Бессмысленно светится подвиг души…

Смотрю, как живет на бумаге строка

Сама по себе. И бездействие это

Сильнее поступка и слаще стиха.

«Луна в Тарусе», 1976

В понимании Ахмадулиной способность творить, поэтический талант, вдохновение – это божественный дар, заключающий в себе тайну: «Лбом и певческим выгибом шеи, / о, как я не похожа на всех. / Я люблю эту мету несходства…» («Это я…», 1968). Для Ахмадулиной тайна – не только сама жизнь, но и смерть, душа, творчество. Размышляя о природе таланта, поэтесса видит его суть и драгоценность в уникальности, неповторимости, несходстве с другими.

В восприятии и отражении природы многое дало Ахмадулиной творчество Пастернака. В их поэзии природа является действующим лицом, полна живыми существами. Поэты относятся к природе как к величайшему таинству. Лирическая героиня Ахмадулиной фиксирует мельчайшие детали жизни природы. Как и Пастернак, она переживает все, что происходит в природе: закаты, снега, дожди, разное время дня и ночи… Но если в природе Пастернака преобладает беспорядок, хаос, то у Ахмадулиной она гармонична, и личность лирической героини находит себе творческое соответствие в природных явлениях. В «Осени» (1962) героиня ощущает себя частью природы

Тема природы стала важнейшей в сборнике «Сад», удостоенном Государственной премии в 1989 году. Если в поэзии Цветаевой сад – это покой, отдых от постоянных забот, то у Ахмадулиной это не только стремление к спокойной жизни, но также связь с темой творчества, глубокими раздумьями о судьбе. Поэтесса умеет разглядеть все многоцветье окружающего её мира, поэтому так много в лирике Ахмадулиной цветов: гордые розы, загадочные сирень и черемуха, колокольчики, робкие лютики и многие другие растения:

Фиалки, водосбор, люпин,

Качанье перьев, бархат мантий.

Но ирис боле всех любим:

Он – средоточье черных магий.

«Пора, прощай, моя скала…», 1985

Стихи о природе завораживают музыкой, гармоничностью и напевностью. Поражает их интонационный строй (грустно-печальный или торжественно-приподнятый), звукопись, игра аллитераций и ассонансов.

Белла Ахмадулина – не только поэт, но и замечательный автор тонкой и нежной прозы. В 2005 году вышла её книга «Много собак и Собака: Проза разных лет». В неё вошли рассказы, воспоминания, эссе, дневники и статьи о литературе. Перед читателем предстают знаменитые поэты и писатели: А. Ахматова, М. Цветаева, Б. Пастернак, А. Твардовский, П. Антокольский, С. Довлатов, Б. Окуджава, В. Высоцкий.

Один из «шестидесятников», близкий друг поэтессы, Л. Шилов, справедливо сказал о ней: «Белле Ахмадулиной как русскому поэту в высшей степени присуще ощущение чужой боли как своей, абсолютная нетерпимость к произволу и насилию, мгновенная, взрывчатая реакция на любое проявление пошлости и подлости, безоглядное восхищение высотой человеческого духа… её стихам присущи… необычайная пристальность взгляда, пристрастие к «высоким» словам и оборотам речи, любовь ко всему живому и умение радоваться каждому новому дню».

Тема и вариации. Заметки о поэзии Беллы Ахмадулиной

«Ни слова о любви! Но я о ней ни слова…» – сказала Белла Ахмадулина, и так оно и есть на деле. О любви у этого поэта действительно почти «ни слова», а если уж совсем невмочь смолчать, то вымолвится кратко, глухо, отстранение.

Перелистывая последние «избранные» Ахмадулиной, где и такими-то крохами с легкостью жертвуется, вновь удивляешься этой ее особенности, без сомнения заслуживающей специального внимания. Квалифицируемая критикой как странность и, может быть, даже изъян 1 , она видится мне по-иному: не недостатком темперамента, а инстинктивным целомудрием художника, безошибочной реакцией на некий лирический переизбыток.

Врожденная ахмадулинская сдержанность – как бы ответ на знаменитое ахматовское восклицание: «Я научила женщин говорить… // Но, боже, как их замолчать заставить!», продиктованное заботой не только о читателе, но и о самих женщинах-поэтах.

Ведь сколько существует одаренных поэтесс, пошедших по такому, казалось бы, естественному пути («Лепечет о любви сестра – поэт – певунья…»), но так и прозябающих в сравнительной безвестности. Их стихи могли быть абсолютно добротными, но характер оказывался похожим, и они неизбежно хирели в «большой тени» своих великих предшественниц.

Белла Ахмадулина сумела избежать подобной участи, сразу же отвергнув традиционную роль «возлюбленной» в качестве главной, основной своей роли. Уже в самых ранних своих стихотворениях, составивших первую книгу «Струна» (1962), она уступает ее старинной «красавице», на которую взирает с умилением и состраданием:

Как металася по комнате,

как кручинилась по нем.

Ее пальцы письма комкали

и держали над огнем.

А когда входил уверенно,

громко спрашивал вина –

как заносчиво и ветрено

Выводя этот тонкий психологический узор, Ахмадулина не только не скрывает, но тщательно подчеркивает старинный антураж описываемого действа: «В зале с черными колоннами // маскерады затевал //и манжетами холодными // ее руки задевал». Кропотливо выставляя напоказ свои стилизаторские усилья, Ахмадулина тем самым говорит читателю, что этот опыт добыт не ею первой, что он – чужой.

Множество раз поминая в своих стихах Цветаеву и Ахматову («Марину и Анну»), Ахмадулина находит в себе силы не идти по проторенной ими дороге, варьируя, пусть на собственный лад, их главную тему.

Она инстинктивно нацеливается на опыт, еще не освоенный ими лирически, на то, что лишь краем попало в стихи, хотя явственно прозвучало в их прозе: в цветаевских воспоминаниях о Бальмонте, Волошине, Белом, столь вызывающе пристрастных; в посвященных Мандельштаму ахматовских «Листках из дневника», обнаруживающих как раз тот особенный пафос, о котором напишут – уже в связи с самою Ахматовой – наиболее близкие ей люди. «Моя Ахматова – неистовая и дикая женщина, друг, с железной твердостью стоявший рядом с Мандельштамом, союзник в противостоянии дикому миру…» 2 – свидетельствует вдова поэта, не случайно, однако, акцентируя слово «моя».

Ведь подобная характеристика скорее всего неожиданна для читателя ахматовской поэзии, в центре которой иные отношения между мужчиной и женщиной, отношения столь напряженные, что остальные человеческие связи поневоле остаются в тени. И хотя именно Ахматовой принадлежит знаменитое определение: «Души высокая свобода, // Что дружбою наречена…» – в ее собственной поэзии слово «дружба» играло подручную, скромную роль эвфемизма. «И в тайную дружбу с высоким, // Как юный орел, темноглазым, //Я, словно в цветник предосенний, // Походкою легкой вошла». То же самое – у Цветаевой: «Было дружбой, стало службой. // Бог с тобою, брат мой волк! // Подыхает наша дружба: // Я тебе не дар, а долг!», не говоря уж о цикле «Подруга», обращенном к Софии Парнок 3 .

Вернуть этому слову его изначальный платонический смысл (над которым размышлял, скажем, Павел Флоренский в «Письме» о дружбе 4 ) и победно утвердить его в стихах выпало на долю Беллы Ахмадулиной. Не «поединок роковой» прежде всего связывает в ее мире мужчину и женщину, но «простые» дружеские чувства, возведенные поэтом в ранг самых таинственных и сильных. Эта иерархия отразилась в известной ахмадулинской формуле: «Свирепей дружбы в мире нет любви», найденной ею в относительно поздние годы, но как бы итожащей то, что взволнованно декларировалось уже с самого начала. Стихотворение «Мои товарищи» (1963) воспринималось как манифест:

Когда моих товарищей корят,

я понимаю слов закономерность,

но нежности моей закаменелость

мешает слушать мне, как их корят.

Я горестно упрекам этим внемлю,

я головой киваю: слаб Андрей!

Он держится за рифму, как Антей

держался за спасительную землю.

За ним я знаю недостаток злой:

кощунственно венчать «гараж» с «геранью»,

и все-таки о том судить Гераклу,

поднявшему Антея над землей.

Оторопев, он свой автопортрет

сравнил с аэропортом, – это глупость.

Гораздо больше в нем азарт и гулкость

напоминают мне автопробег.

И я его корю: зачем ты лих?

Зачем ты воздух детским лбом таранишь?

Все это так. Но все ж он мой товарищ.

А я люблю товарищей моих.

Люблю смотреть, как, прыгнув из дверей,

выходит мальчик с резвостью жонглера.

По правилам московского жаргона

люблю ему сказать: «Привет, Андрей!»

Люблю, что слова чистого глоток,

как у скворца, поигрывает в горле.

Люблю и тот, неведомый и горький,

серебряный какой-то холодок.

И что-то в нем, хвали или кори,

есть от пророка, есть от скомороха,

и мир ему – горяч, как сковородка,

сжигающая руки до крови.

Все остальное ждет нас впереди.

Да будем мы к своим друзьям пристрастны!

Да будем думать, что они прекрасны!

Терять их страшно, бог не приведи!

Эта пылкая заповедь, ставшая в дальнейшем девизом ахмадулинской поэзии, не случайно содержит в себе парафразу из Пушкина, отсылая читателя к знаменитому стихотворению о лицейском братстве. Вслед за Цветаевой и Ахматовой Ахмадулина решительно зачисляет себя в прилежные пушкинские ученицы.

Но если Цветаева видит его главные уроки в любви к «стихии» 5 , а Ахматова, напротив, в «классицизме» 6 , то Ахмадулина выбирает в Пушкине свое – «восторги» дружеского чувства. «Друзья мои, прекрасен наш союз!» – эта хрестоматийная строчка, а также, разумеется, стоящий за нею контекст и инспирировали все эти ахмадулинские императивы: «Да будем мы к своим друзьям пристрастны! Да будем думать, что они прекрасны!», сообщившие «Моим товарищам» эмоциональную силу. А вдобавок – и немалую политическую остроту, ибо защита товарища-поэта от его зоилов оборачивалась вызовом как официальному вкусу, так и официальной морали, павликам Морозовым всех мастей.

Пафос этого ахмадулинского стихотворения неизбежно заставлял припомнить саму этимологию слова «товарищ», приводимую в сочинении Флоренского: «…старинное русское товар, т. е. товарищ… происходит, по объяснению Ст. Микуцкого, от var – крыть, закрывать – и означает, собственно, защита, защитник « 7 .

Культ дружбы, ревностно утверждаемый Ахмадулиной, действительно давал прибежище от «дикого мира», открыто поощряющего предательства. А одновременно – и защиту от метафизической стужи, то, чего не только не давала, но даже и не сулила (по крайней мере в ранней ахмадулинской лирике) любовь:

В час осени крайний – огонь погасить

и вдруг, засыпая, воспрянуть догадкой,

что некогда звали тебя погостить

в дому у художника, там, за Таганкой.

И вот, аспирином задобрив недуг,

напялив калоши, – скорее, скорее

туда, где, румяные щеки надув,

художник умеет играть на свирели.

О, милое зрелище этих затей!

  1. См.: Вик. Ерофеев, Новое и старое. Заметки о творчестве Беллы Ахмадулиной. – «Октябрь», 1987, N 5. [↩]
  2. Надежда Мандельштам,Вторая книга, Париж, 1972, с. 280. [↩]
  3. См.: Viktoria Schweitzer, Tsvetaeva, New York, 1933, с. 97 – 119. [↩]
  4. См.: «Письмо одиннадцатое: Дружба». – В кн.: «Столп и утверждение Истины. Опыт православной веодицеи в двенадцати письмах свящ. Павла Флоренского», М., 1914. [↩]
  5. См.: «Стихи к Пушкину», «Мой Пушкин», «Пушкин и Пугачев». [↩]
  6. См.: В. М. Жирмунский, Творчество Анны Ахматовой. – В кн.: «Анна Ахматова. Три книги», Ann Arbor, 1990, с. 361 – 362. [↩]
  7. »Столп и утверждение Истины…», с. 401. [↩]

Хотите продолжить чтение? Подпишитесь на полный доступ к архиву.

Художественное своеобразие творчества Беллы Ахмадулиной

Скачать сочинение

Ахмадулина Белла Ахатовна — русская советская поэтесса и переводчица, окончила Литературный институт М. Горького в 1960. Ахмадулина — мастер метафорически богатого стиха, переходов конкретно-чувственной образности в причудливую игру аллегорий, обыденной речи — в высокую архаику, непосредственности признания — в изысканную стилизацию. Лирическую героиню Б. Ахмадулиной характеризуют сосредоточенность — иногда чрезмерная — на самовыражении и самоанализе. Б. Ахмадулина — переводчик, искусно передающий дух оригинала. Она пишет очерки, настойчиво возвращаясь к судьбам А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова. Почетный член Американской академии искусств и литературы.

Тенденция к осмыслению судьбы общества, судьбы личности, отечественной культуры, соотносимых с гуманистическими идеалами христианства, нашла выражение в новых произведениях Б. Ахмадулиной. Она стремится “поднять планку” поэтической культуры, соединить в своем творчестве традиции допушкинской, классической литературы и модернизма, приблизить современника к его собственным языковым особенностям, побудить мыслить, дорожа тай ной каждого слова. Стих поэтессы нередко напоминает одну огромную метафору, смысл которой “затемнен” , ибо включает в себя множество других смыслов, оттенков, образов, сцепленных между собой прихотливо, подчиняясь чувству, которое движет автором, следуя мучительным попыткам постичь и выразить сущность явлений адекватно, не упрощая и не искажая. Б. Ахмадулина отказывается от сюжета: тема и идея не столько “задаются”, сколько “отыскиваются” в результате развертывания поэтической эмоции. Главное для поэтессы присвоение — присвоение всего, что дорого, перед чем она преклоняется, что волнует, мучит, возвышает. Присвоение — значит любовь, восхищение, сопереживание, сострадание, столь полные и безоглядные, что без них Б. Ахмадулина не мыслит самое себя. Присвоенное — значит пропущенное через душу, глубоко потрясшее, облитое слезами, навсегда ставшее неотъемлемой частью внутреннего мира.

Открывая для себя кого-либо, Б. Ахмадулина как бы проживает его судьбу, входит в его художественный мир так глубоко, что неизбежно преобразует собственное творчество. В поэзии можно распределить пушкинскую, лермонтовскую, цветаевскую, пастернаковскую традиции.

Безраздельному всевластию тирании Б. Ахмадулина противопоставляет мощь человеческого духа, непобедимую силу поэтического слова.

Повествуя о современности, Б Ахмадулина выступает как радетель “сирых” и убогих, слабых и беззащитных, как хранитель нравственно-религиозных устоев русского народа. С горечью пишет она об исковерканной жизни многих поколений, о грустном, запущенном виде родной земли. Картина оскудения и развала, ироническая и печальная, воссоздана в стихотворении “Так дружно весна начиналась: все други”.

Свои надежды на спасение России поэтесса связывает с утверждением религиозно-нравственного начала в душах людей с духовным возрождением общества. Как бы мы ни относились к религиозно окрашенным произведениям Б. Ахмадулиной, рассматривая их как аллегории или как непосредственное выражение религиозно-нравственного чувства, нельзя не ощутить устремленности к высшему, вечному, не все стихотворения поэтессы, созданные в последнее время, по-настоящему удачны: иные из них громоздко-тяжеловесны, искусственны, но нельзя не пожелать присвоить те произведения, в которых звучит подлинная поэзия со своей неповторимой тайной.

Ее книги — “Струна” (1962), “Уроки музыки” (1969), “Стихи” (1975), “Метель”(1977), Стихотворение “Поздней весны польза-обнова” (1989)

20059 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Ахмадуллина Б. / Лирика / Художественное своеобразие творчества Беллы Ахмадулиной

Смотрите также по произведению “Лирика”:

Лирика Ахмадулиной Беллы Ахатовны

Поэзия Ахмадулиной – поэзия мыслящего и познающего чувства. Ее лирическая героиня обживает и наделяет только ей присущими смыслами окружающее пространство, будь то ночная комната, или заснеженный арбатский двор. Она обращена к внутреннему миру лирической героини, к вечным темам: любви и смерти, природе и творчеству – при этом поэтесса пропускает поток впечатлений сквозь призму своей души и прежде всего выстраивает их в свою образную систему, подчиняет законам своего собственного языка. Например, образ свечи, традиционный в русской поэзии, становится чисто ахмадулинским – с ее пристальным вниманием к разным сторонам одного и того же предмета.

Поэзия Беллы Ахмадулиной отличается пристальностью и тонкостью психологического анализа, метафоричностью, переходами конкретно-чувственной образности в причудливую игру аллегорий, непосредственности признания – в изысканную стилизацию. Лирическую героиню Ахмадулиной характеризует сосредоточенность – иногда чрезмерная – на самовыражении и самоанализе.

Уже в ранних стихах Беллы Ахмадулиной обнаружилось ее стремление раскрыть богатство и красоту мира, человеческой души, тонкая поэтическая наблюдательность, порыв к действию:

Необъятна земля, но в ней нет ничего,
Если вы ничего не заметите.

Героиня Ахмадулиной трепетно относится к дружбе, видя в ней одну из самых важных сторон человеческого общения. Не случайно слово “дружба” обрело в ранней поэзии Ахмадулиной свой исконный, полнокровный смысл. В ее мире мужчину и женщину связывают прежде всего “простые”, дружеские чувства, возведенные в ранг самых таинственных и сильных. Эти отношения были столь напряженны для Ахмадулиной, что остальные человеческие чувства оказались в тени. Стихи о любви, которых было немало в первом сборнике “Струна”, на какое-то время вообще перестали писаться. В “Уроках музыки”, ее второй, гораздо более зрелой книге, поэтесса окончательно закрепляет за собой столь для нее важный статус товарища. В стихотворении “По улице моей который год. “, написанном в 1969 году, Ахмадулина грустит о друзьях, которые покидают ее:

По улице моей который год
Звучат шаги – мои друзья уходят.
Друзей моих медлительный уход
Той темноте за окнами угоден.

Чувство одиночества “холодно замыкает круг”. Пытаясь забыться, героиня посещает концерты и библиотеки, но ей не дано забыть тех, кто “умерли или доселе живы”:

И я познаю мудрость и печаль,
Свой тайный смысл доверят мне предметы.
Природа, прислонясь к моим плечам,
Объявит свои детские секреты.
И вот тогда из слез, из темноты,
Из бедного невежества былого
Друзей моих прекрасные черты
Появятся и растворятся снова.

Образ одиночества в стихотворении реализуется в ряде сложных метафор: “Одиночество замыкает свой круг”, взяв в плен лирическую героиню; одиночество призывает, голубая стужа одиночества и др. Само одиночество, по мысли Ахмадулиной, содержит способы его преодоления. Появившиеся из темноты “прекрасные черты” друзей – лучшее свидетельство того, что нет забвения в ее душе. Стихотворение написано традиционным пятистопным ямбом.

Тема дружбы звучит и в стихотворениях Ахмадулиной, посвященных выдающимся поэтам-современникам: “Памяти Бориса Пастернака” , “Зимняя замкнутость” – Булату Окуджаве, ему же -“Снегопад” , “Воспоминание о Ялте” , “Песенка для Булата” , “За что мне все это. ” – Андрею Вознесенскому, “Владимиру Высоцкому” , “Москва: дом на Беговой улице” . Обращаясь к Булату, как к учителю и вдохновителю, Ахмадулина пишет: “Мой этот год – вдоль бездны путь. / И если я не умерла, / то потому, что кто-нибудь / всегда молился за меня. / Все вкривь и вкось, все невпопад, / мне страшен стал упрек светил, / зато – вчера / Зато – Булат! / Зато – мне ключик подарил!” Воспринимая смерть Высоцкого как тяжелую утрату, Ахмадулина отзывается стихотворением “Владимиру Высоцкому”:

Хвалю и люблю не отвергшено гибельной чаши.
В обнимку уходим – все дальше, все выше, все чище, не скаредны мы, и сердца разбиваются наши.
Лишь так справедливо. Ведь если не наши – то чьи же?

Стихотворник “Мои товарищи” посвященное Андрею Вознесенскому, другу и товарищу по поэтическому цеху, помогает увидеть юного поэта таким же пылким и порывистым, каким он был в жизни:

Все это так. Но все ж он мой товарищ.
А я люблю товарищей моих.
Люблю смотреть, как, прыгнув из дверей, выходит мальчик с резвостью жонглера.
По правилам московского жаргона люблю ему сказать: “Привет, Андрей!”

Понимая и ценя талант своего друга, Ахмадулина пророчески предсказывает ему грядущую славу:

И что-то в нем, хвали или кори, есть от пророка, есть от скомороха, и мир ему – горяч, как сковородка, сжигающая руки до крови.

Последние три строки стихотворения обращены к друзьям:

Да будем мы к своим друзьям пристрастны!
Да будем думать, что они прекрасны!
Терять их страшно, бог не приведи!

Они содержат в себе парафразу из Пушкина, из знаменитого стихотворения о лицейском братстве. Вслед за Цветаевой и Ахматовой Ахмадулина выбирает в Пушкине свое -“восторги” дружеского чувства. Культ дружбы, ревностно утверждаемый Ахмадулиной, сохраняется и в ее более поздних стихотворениях.

Тема любви, только намечавшаяся в ранней поэзии, приобретает в 70-е годы полнокровное звучание: “Люблю, когда ступая, как летая, / проноситесь, смеясь и лепеча. / Суть женственности, вечно золотая, / И для меня – священная свеча”. Классическая женственность, так импонирующая ей в Марине Цветаевой, получила новую окраску в лирике Ахмадулиной. Ее стих “проносится, смеясь и лепеча”, удивляя нас витиеватостью и прихотливостью словаря и синтаксиса – своего рода кружевами, оборками, воланами. Ахмадулинская версия современного женского характера противостоит порожденному новой формацией образу мужеподобной женщины, лишенной тайны и женской привлекательности: “В гортани моей, неумелой да чистой, / жил призвук старинного русского слова. / Я призрак двусмысленный и неказистый / поэтов, чья жизнь не затеется снова” , “Я вас люблю, красавицы столетий, / за ваш небрежный выпорх из дверей, / за право жить, вдыхая жизнь соцветий / и на плечи накинув смерть зверей” .

В сборнике “Тайна” контуры ахмадулинского мира резко меняются. Он поражает нас прежде всего удивительной для Ахмадулиной пустынностью ландшафта. Городской пейзаж сменяется в ее поэзии безлюдными сельскими проселками, деревенским уединением, уже не нарушаемым приездом “старого товарища”, как это обычно происходило в ранних стихах. Природа в “Тайне” превратилась в главный оплот красоты, пленяя не только своим живым цветением, но и бессмертными строками, ею внушаемыми. Голоса любимых поэтов от Марины Цветаевой до Пушкина озвучивают безмолвный мир этой книги: “Я предана этим бессветным местам, / безлюдию их и безлунью, / науськавшим гнаться за мной по пятам / поземку, как свору борзую”.

Как пишет Виктор Куллэ, “дикий романтический сад, ставший у зрелой Ахмадулиной устойчивым синонимом не только поэзии, но и мироздания, предполагает не только упругость и первозданность поэтической ткани, но и некую безответственность стихотворца. В какой-то степени это стало болезнью ее “длинных” стихотворений. на смену акмеистической зоркости к деталям приходит нагромождение невнятных автоперепевов. Но замечательно, что весь приведенный набор отрицательных качеств служит в итоге лишь перегноем, тем сором, которого немало в поэтической кухне каждого берущегося за перо. А сад все-таки есть”.

Однако уже в следующем своем сборнике “Сад” Ахмадулина пусть ненадолго, но выходит из “сада”, вновь попадая в шумную городскую толчею. Но совсем не такую, как прежде. Теперь перед нами уже не московские переулки, которые оглашаются несущимися из гнесинской школы трелями, а площади провинциальных городков, скажем, Тарусы, с присущей им музыкой: “Субботник шатается, песню поющий. / Приемник нас хвалит за наши свершенья”. И уже не “в маленьком кафе на площади Восстанья” случаются, как это было когда-то, гаданные и негаданные встречи, но в “Оке”, “заведенье второго разряда”.

“Белла Ахмадулина” – поэт гораздо более высокой личностной и стилистической чистоты, нежели большинство ее сверкающих или непрозрачных современников. Ее стихотворения отличишь от чьих бы то ни было мгновенно. Вообще ее стих размышляет, медитирует, отклоняется от темы; синтаксис вязкий и гипнотический – в значительной степени продукт ее подлинного голоса.

Развертывание ее стихотворения, как правило, подобно розе, оно центростремительно и явственно отмечено напряженным женским вниманием к деталям – напряженным вниманием, которое иначе можно назвать любовью. Чистый результат, тем не менее, не салонная и не камерная музыка; результат – уникальное ахмадулинское смешение частного и риторического – смешение, которое находит отклик в каждой душе. Этим объясняется ее популярность – не только в кругу знатоков поэзии, но и у широкого русского читателя” .

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: