Романы-метафоры – Айтматов: сочинение

Романы-метафоры – Айтматов: сочинение

Сочинения по произведениям :

Сочинения по произведениям авторов:

Сочинение. Сочинение «Романы-метафоры – Айтматов »

И разлюбив вот эту красоту.
Я не создам, наверное, другую.
Н. Рубцов

Каждый раз произведения Чингиза Торекуловича Айтматова застают врасплох, повергают в сомнения и растерянность читателя и критика яркой публицистичностью, острой социальностью и высоким уровнем художественности, подкрепленными философской глубиной и наполненностью. В этом суть феномена Айтматова-писателя. Все его произведения сотканы, казалось бы, из сиюминутных наиактуальнейших моментов нашей жизни, несут глубинные пласты, заключающие в себе осмысление сложнейших социальных, психологических, общечеловеческих проблем.
Его романы принадлежат не только дню сегодняшнему, но и завтрашнему, потому что предвосхищают события истории и нашего общества, и мира в целом. Писатель говорит: \\”Мы все сегодня в одной лодке, а за бортом – космическая бесконечность\\”. Этот образ-метафора, рожденный в повести \\”Пегий пес, бегущий краем моря\\”, которая вышла в 1977 г., стал крылатым. За этим образом стоит очень многое – восприятие человечества как единого организма, связанного общими законами, проблемами, мучениями. За всем этим стоит формирование нового, планетарного мышления.
Начиная с 70-х годов, художественные и философские устремления писателя направлены на выработку этого мышления, на создание \\”образа человека завтрашнего дня, взятого в системе человеческих отношений\\”. Такое под силу лишь жанру романа – синтетическому, наиболее универсальному. Именно такими наиболее полными художественными картинами современного мира и стали два романа Чингиза Айтматова: \\”И дольше века длится день\\” 1980 года и \\”Плаха\\” 1986 года. Это своеобразная дилогия. В этих романах, постигая мир человека, автор выходит за пределы Земли и Солнечной системы, вглядывается в него из космической бездны, а во втором романе как бы растворяется в плоти земной материи. Поэтической точкой отсчета в первом случае является \\”абсолютное будущее\\”, а во втором – некая \\”нулевая отметка\\”-евангелическое сказание о Христе.
В романе \\”И дольше века длится день\\” существует как бы несколько пространств: Буранного полустанка, сарыозеков, страны, планеты, околоземного и дальнего космоса. На пересечении этих планов и создается писателем судьба главного героя – Едигея Жангельдина. Буранный Едигей – путевой рабочий, проживший 40 лет безвыездно на полустанке, являющемся в романе Айтматова точкой пересечения всех болевых моментов жизни человека XX века.
Едигей прошел сквозь огонь мировой войны, был контужен, мыкал свое горе по чужим углам, пока его не приютил Казангап на степном железнодорожном разъезде; пережил тяготы послевоенного времени, которые были пострашнее военных испытаний; пережил горькое счастье поздней неразделенной любви. А на старости лет выпало еще одно, может быть, самое мучительное испытание – воспоминание о пережитом, суд памяти.
Итак, Буранный полустанок – место жизни \\”земных\\” героев романа. Здесь ими пережиты самые сильные потрясения, разочарования, радости. Полустанок – это целый мир, в котором протекли жизни семей Абуталипа, Едигея и Казангапа со своими страстями, тревогами и страданиями. Но главное – трудом души, соединяющим их со всем прошлым, настоящим, будущим человечества. Поэтому в романе так художественно сложно воссоздано время: события легендарные – трагедия Манкурта, история жизни Раймалы-оги, события довоенные и судьба Абуталипа.
Итак, в самом начале романа стрелочник Едигей разведет все три стрелки времени: литерный идет в будущее, сам Едигей остается в настоящем, а мысли его утекут в прошлое. Соединятся они, сомкнутся лишь в финале романа в страшной картине апокалипсиса. \\”Небо обваливалось на голову, разверзаясь в клубах кипящего пламени и дыма. Человек, верблюд, собака- эти простейшие существа, обезумев, бежали прочь\\”.
В романе \\”Плаха\\” жизни Авдия, Бостона, волков текут параллельно, одновременно; последовательными их делает условность литературы как временного вида искусства. Бег волков связывает воедино пространство и время романа, соединяя осколки единичных судеб в одно целое. И рождается в романе метафорический образ на грани сюрреалистического – образ креста, распятия, плахи жизни. Как отзвуки, тени этой великой муки, трагедии человеческого существования разбросаны на страницах книги своеобразные знаки. Например, проскользнет крестообразная тень парящей в небе птицы: \\”То твоя смерть кружит\\”,- скажет о ней Понтий Пилат тщедушному смертнику. \\”Она над всеми нами кружит\\”,- отзовется Иисус, которому предстоит через несколько часов самому стать похожим на \\”большую птицу с раскинутыми крыльями\\”. Это совмещение птицы и человека в образе распятого происходит во второй части романа, когда в мучениях будут протекать последние минуты жизни Авдия. А то поднимутся птицы \\”тучами, оглашая степь на много верст вокруг неимоверными криками\\”, переживая тот апокалипсис в приалдашских, охваченных пожаром ка-мыщах. \\”Все было мертво, все сплошь покрыто черным пеплом отбушевавших пожаров, земля лежала сплошь в руинах\\”.
Бег Акбары – это не только \\”крестовина\\” распятия, но и линия, соединяющая два пространства романа: равнины (горизонтали) и гор (вертикали). В одном обитает Авдий, который мотается по бескрайним просторам, уносясь мыслями и чувствами ввысь, пытаясь добраться до вершины Духа, Добра и Любви. В другом живет Бостон, путь которого складывается из спусков и подъемов. Его думы далеко не улетают, кружат вокруг кошар, пастбищ, тяжелой жизни чабанов. Авдий тщедушен, почти нематериален, он более реален в древнем Иерусалиме, чем среди современников. В Бостоне же все крепко и осязаемо. И именно он убивает синеокую Акбару с младенцем Кенджешем.
И вот здесь начинается самое сложное: где грань дозволенного, где черта, за которой добро оборачивается злом, недостаток становится пороком, где критерий правильности поступка, мыслей, всей жизни. Бостону же открывается истина жизни человека лишь после трагедии, когда он понял, что \\”весь мир до сих пор заключался в нем самом, и ему, этому миру, пришел конец. \\”.
В вечности же останется история его жизни, пока плывет корабль – человечество, пока существует великое озеро Иссык-Куль, в синей крутизне которого Бостону \\”хотелось раствориться, исчезнуть – и хотелось и не хотелось жить. Вот как эти буруны – волна вскипает, исчезает и снова возрождается сама из себя. \\”.
Так в романах Ч. Айтматова переплетаются образы пространства и времени. Мысли и чувства героев рождаются удивительно гармонично. И метафоры сделались необходимыми в наш век не только из-за вторжения научно-технических свершений в область фантастики, но скорее потому, что противоречив и дисгармоничен мир, в котором мы живем.

Читайте также:
Мое любимое прозаическое произведение.: сочинение

Метафора в художественном мире повестей и романов Ч. Айтматова.

Писатель широко использует мифологию, даже сказку. Мифологизм Айтматова носит достаточно своеобразный характер. Современный мифологизм – это не только поэтика мифа, но и стоящее за ней мироощущение, включающее в себя сложный комплекс идейно-художественных воззрений.

Миф присутствует и в его «Белом пароходе». Вся жизнь мифа в повести реалистически соотнесена с действительностью: старый дед рассказывает внуку сказку, и внук, маленький мальчик, как это свойственно детям, поверил в ее правду. Айтматов, исподволь раскрывая нам внутренний мир своего героя, показывает, как в его богатом поэтическом воображении, постоянно творящем свои маленькие сказки (с биноклем, камнями, цветами, портфелем), может жить и «сказка» (так он называет миф) о Рогатой Матери-оленихе. Появление в местном заповеднике живых маралов поддерживает живущую в сознании мальчика легенду о спасительной Оленихе.

Оригинальность мифа заключается в том, что прошлое тесно переплетается с современностью, а значит, что люди нашего времени обращаются к прошлому, а у Ч. Айтматова прошлое – миф. Поэтому у писателя проблематика современности раскрывается в мифах.

Как трогательно Ч. Айтматов описывает, где Едигей, исполняя желание ожидающей первенца жены, выходит в море за золотой рыбкой – алтын ликре: «В следующий раз Укубала сказала, что ей приснился во сне золотой ликре. Рыба будто бы плавала вокруг нее, а она пыталась ее изловить. Ей очень хотелось поймать ту рыбу, а затем отпустить. Но обязательно подержать ту рыбу в руках; ощутить ее золотую плоть». Для удачи в этом необычном предприятии мало было смелости и рыбацкой сноровки: нужно было долго заклинать, буквально уговаривать чудо-рыбу, чтобы она далась в руки рыбаку: «и рыба вскинулась. Заколотилась, закружилась с новой силой, желая добраться до воды. Едигей поднял золотого ликре под жабры». Едигей смог подержать в руках золотого ликре.

В “Плахе” голос природы получает наиболее полное звучание. Из основных художественных средств, через которые выявляется проблема свободы-несвободы, выделил антитезу и авторские ремарки. Вся жизнь волков была логически спланирована самой природой. Волчья “. кровь живёт за счёт другой крови – так повелено началом всех начал, иного способа не будет. ”, но в этом “…была своя, от природы данная целесообразность оборота жизни в саванне.” Акбара и Ташчайнар забивали именно столько сайгаков, сколько необходимо было им для существования. Люди же, в отличие от них, убивали ради убийства, ради обогащения. В этом – одно из существенных

различий между человечными зверями и звероподобными людьми.

В мире, в котором долгое время жили волки, царила природная гармония, Но существовала она до тех пор, пока в саванну не пришёл человек, вооружённый техникой, несущий хаос и смерть. В “Плахе” голос природы получает наиболее полное звучание. Из основных художественных средств, через которые выявляется проблема свободы-несвободы, выделил антитезу и авторские ремарки.

В своём романе « И дольше века длится день» Ч. Айтматов испытывает своего героя «слепыми», враждебными человеку стихиями – степью, горами, океаном. Говорить, что это слепые стихии, пока мы смотрим со страхом, не понимая их природы. А все, что не понимаешь, кажется враждебным. Но почему же человека испокон веков неотразимо влекли к себе стихии? Почему он хотел постичь их душу? Не потому ли, что сам он стихия мыслящая, что старается вспомнить, как думается, с печалью, то время, когда понимал язык птиц и зверей.

Легенда о птице Доненбай является ключевой для романа «И дольще века длится день». Какова ее художественная функция в романе? Если проследить сюжетную канву романа, то легко устанавливается, что птица Доненбай по существу появляется всего два раза: первый раз – она возникает из платка Найман-Аны, и второй раз – в тот жестокий миг, когда Едигею запрещают входить в Анна-Бейит и он бежит под ослепительным светом, не зная куда бежит. Несмотря на такую ограниченную художественную «площадку» именно птица Доненбай становится своеобразным камертоном всей метафорической системы романа. Такой она становится в силу той художественной нагрузки, которую она несет, находясь подспудно в глубине многосложной художественной (нагрузки) структуры романного содержания. Именно в этой «встрече», «встрече птицы Доненбай и Едигея, которая состоялась возле Анна-Бейита, пролегает сквозная, интегральная связь между прошлым и современностью, между человеком и вселенной.

Художнику удается создать иллюзию реальной жизни средствами преимущественно через сказку. Он не использует фольклор. То есть не заимствует из него темы или отдельные мотивы, чтобы осовременить их. Сказка для писателя – такая же реальность, как любой факт действительности. Но она – ее сон, ее мечта. Суть не в том, чтобы низводить сказку до обыденности, лишать ее свойств волшебства. Ч. Айтматов возвращает фольклору его прежнюю художественную насыщенность и силу какими он обладал, когда выражал реалистическое мироощущение его создателей. И в этом качестве сказка обретает право на самостоятельное существование. Сказка на равных приравнивается к вполне реальному анализу – например, мечте. В иной стилистике она равна «думе». И такая входит в образную жизнь того или иного произведения.

Почему интерес Ч. Айтматова к мифам, легендам так велик? Сам писатель говорит, что пытается внедрить в современную реалистическую прозу то, что является наследием прошлой культуры: миф, легенду, предание. Человек должен быть, прежде всего, человеком, он должен жить в гармонии с подобными ему людьми, в гармонии с природой, он должен быть носителем высоких идеалов.

Читайте также:
Повесть После сказки: сочинение

Будущий писатель вырос в атмосфере этих преданий, услышанных от бабушки и стариков родного аила. С детства он привык ценить и любить киргизский язык и национальное устное народное творчество.Языки могут исчезать, многие исчезли, но вряд ли они могут возникать. Надо беречь те, что есть. Это общечеловеческое достояние.

В произведениях Айтматова мы находим множество одухотворенных и точных описаний природы, ее степей и гор, живописных и мрачных ущелий, этих обиталищ древних мифологических духов и богатырей; в них своеобразно трансформировались, оживают старинные предания и сказки. Терпкий запах растения, воспетого когда-то и в русской поэзии, неуловимо сквозит и в описаниях степных просторов, сотрясаемых бегом стремительных табунов. Стихия народной поэзии живо ощутима в его прозе – и в «Белом пароходе», где переосмыслена одна из киргизских легенд, и в народной песне звучащей в «Джамиле», и в песне о верблюдице в повести «Прощай, Гульсары!». Поэтому одна из важнейших особенностей писателя – знания родного края, родной земли: «Мы живем в горах и среди гор в долинах».

В традиции киргизской акынской поэзии по сей день существует излюбленный в народе популярный жанр одовой песни «мактоу»», сказа о крае – стороне, когда акын – импровизатор, воспевая деяния народа, преподносит слушателям сочиненные им в тот час стихи о их собственной жизни, поет, чем славна и богата эта «земля и вода», какими доблестными подвигами и трудовым радением известны жители воспетого края и за какие добродетели почитаемы они за пределами округи, одним словом, восхваляет все лучшее в этих людях, все достойное упоминания, останавливаясь особо на предках, включая сюда и предания о былых батырах, о мудрецах, находивших истинно справедливые с точки зрения народной этики разрешения споров, молву о легендарных саяпкерах – знатоках лошадей, именами которых гордятся потомки.

Дата добавления: 2015-04-21 ; просмотров: 29 ; Нарушение авторских прав

Специфика метафоры в произведениях Ч. Айтматова Текст научной статьи по специальности « Языкознание и литературоведение»

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Пирманова Н.И.

В статье рассмотрены особенности употребления Ч. Т. Айтматовым метафорических конструкций, их структура и стилистическое своеобразие. Представлен анализ языковых особенностей повестей и рассказов «Тополек мой в красной косынке», «Пегий пес, бегущий краем моря», «Плач перелетной птицы», «Сыпайчи» и др. Автором выделены две группы метафорических конструкций: метафоры , характеризующие внутренний мир героев, и метафоры , описывающие природу и окружающий мир. Выявлены коммуникативно-когнитивная роль метафоры в тексте произведений писателя и нравственные задачи, решаемые с помощью метафоры и других изобразительно-выразительных средств.

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Пирманова Н.И.

SPECIFIC CHARACTER OF METAPHOR IN WORKS OF Ch. AYTMATOV

The article discusses the features of the usage of metaphorical constructions by Ch. T. Aitmatov, their structure, and stylistic originality. The analysis of the linguistic features of the stories and novels “My Popple in a Red Scarf,” “Spotted Dog Running Along the Edge of the Sea,” “Crying Migratory Bird,” “Sipaichi” and others are presented in the paper. The author distinguishes two groups of metaphoric structures: metaphors describing nature and the world around them. The communicative-cognitive role of metaphor in the text of the writer’s works and moral tasks solved with the help of metaphor and other graphic-expressive means are revealed as well.

Текст научной работы на тему «Специфика метафоры в произведениях Ч. Айтматова»

СПЕЦИФИКА МЕТАФОРЫ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ Ч. АЙТМАТОВА

ORCID: 0000-0002-9816-8586, Оренбургский государственный педагогический университет, Оренбург, Россия

* Корреспондирующий автор (nazira056[at]mail.ru)

В статье рассмотрены особенности употребления Ч. Т. Айтматовым метафорических конструкций, их структура и стилистическое своеобразие. Представлен анализ языковых особенностей повестей и рассказов «Тополек мой в красной косынке», «Пегий пес, бегущий краем моря», «Плач перелетной птицы», «Сыпайчи» и др. Автором выделены две группы метафорических конструкций: метафоры, характеризующие внутренний мир героев, и метафоры, описывающие природу и окружающий мир. Выявлены коммуникативно-когнитивная роль метафоры в тексте произведений писателя и нравственные задачи, решаемые с помощью метафоры и других изобразительно -выразительных средств.

Ключевые слова: метафора, группы метафор, структурные особенности метафоры, генитивная метафора, глагольная метафора.

SPECIFIC CHARACTER OF METAPHOR IN WORKS OF Ch. AYTMATOV

ORCID: 0000-0002-9816-8586, Orenburg State Pedagogical University, Orenburg, Russia

* Corresponding author (nazira056[at]mail.ru)

The article discusses the features of the usage of metaphorical constructions by Ch. T. Aitmatov, their structure, and stylistic originality. The analysis of the linguistic features of the stories and novels “My Popple in a Red Scarf,” “Spotted Dog Running Along the Edge of the Sea,” “Crying Migratory Bird,” “Sipaichi” and others are presented in the paper. The author distinguishes two groups of metaphoric structures: metaphors describing nature and the world around them. The communicative-cognitive role of metaphor in the text of the writer’s works and moral tasks solved with the help of metaphor and other graphic-expressive means are revealed as well.

Keywords: metaphor, groups of metaphors, structural features of metaphors, genitive metaphor, verbal metaphor.

Феномен метафоры изучается учеными в различных аспектах: как изобразительное средство, как результат вторичной номинации, как инструмент познания и репрезентации знаний и мн. др.

Теория метафоры отражена в трудах Ю.Д. Апресяна [3], Н.Д. Арутюновой [5], А. Вежбицкой [7]. В.Н. Телия рассматривает реализацию метафорического переноса в структуре языкового значения слова и экспрессивно-оценочную функцию метафоры [12], [13]. Н.Д. Арутюнова анализирует метафору на уровне синтаксической сочетаемости слов. Кроме того, ученый отмечает функциональную значимость метафорических переносов в художественной речи и выделяет функциональные типы языковой метафоры [4]. Специфику метафоры в языке и тексте рассматривает В.Г. Гак [8].

Читайте также:
Творчество Ч. Айтматова: сочинение

Функциональный аспект метафоризации представлен в работах В.К. Харченко [15], которая выделяет пятнадцать функций метафоры (номинативную, информативную, стилеобразующую, текстообразующую, жанрообразующую, эмоционально-оценочную и др.), подробная классификация метафоры разработана и В.П. Москвиным [11].

Современные исследователи изучают функции метафорических конструкций как особых форм смысловых выражений в художественном дискурсе [10].

Объектом нашего исследования является специфика метафоры и задачи, реализуемые ею в произведениях Ч.Т. Айтматова.

Творчество Чингиза Айтматова отличается особой духовно-нравственной направленностью произведений и одновременно глубокой философией и простотой человеческого понимания жизненных ценностей.

Специфика художественного метода Ч.Т. Айтматова, своеобразие использования языковых средств рассматриваются в научных трудах А.А. Акматалиева [2], Н.М. Годенко [9] и др.

Система изобразительно-выразительных средств Ч.Т. Айтматова, в числе которых центральное место отводится метафоре, олицетворению, сравнению и другим тропам, сконцентрирована на изображении духовного мира героев, глубины и остроты их чувств и переживаний, психологических портретов. Герои писателя, решая вопросы, связанные с личным счастьем, стоят перед нравственным выбором. Именно коммуникативно-когнитивная роль образных средств, в особенности метафоры, обусловливает создание автором целостной и правдивой картины бытия.

Стилистические качества метафоры – образность, экспрессивность, благозвучность, способность создать эмоциональный фон – позволяют передать силу духа айтматовских героев, подчеркнуть искренность чувств. См., например: «шапка покраснела на мне от позора» [1, С. 121]»; «боль любви, боль желаний и надежда переполнили его [1, с. 369]; «пыталась вырваться из плена коварной отмели («Пегий пес, бегущий краем моря» [1, С. 372] и др.

Показывая нравственные страдания, глубокие переживания персонажей, писатель, как правило, использует развернутые метафоры: «. отогрелась душа после долгого одиночества» [1, С. 167]; «в этом суть их живая, в мире природы свой неизбежный порядок вещей» [1, С. 606]; «наполнились радостью сердца людей» [1, с. 590]; «сознание этого доставляло старику горькую усладу непримиримого примирения» [1, С. 366] и др.

Именно развернутые метафоры позволяют подчеркнуть остроту чувств в душевном конфликте, передать динамизм событий: «я быстро оделся, неприятный, тревожный холодок сжимал сердце» [1, С. 132]; «со временем приутихла боль в душе, притупилась» [1, С. 163]; «эти чувства гнали ее неизвестно куда» [1, С. 166]; «острая жалость стиснула мое сердце» [1, С. 135]; «боль любви, боль желаний и надежда переполнили его» [1, С. 369].

В исследуемых произведениях мы выделили две основные группы метафор, направленных на решение художественных задач, поставленных писателем: метафоры, характеризующие внутренний мир героев, и метафоры, описывающие природу и окружающий мир.

Обратимся к первой группе метафор. В большинстве случаев автор использует общеязыковые сухие, или «стертые» метафоры: «во мне кипели боль, обида, горечь и раздражение» [1, С. 123]; «в ней говорили обида, гордость» [1, С. 166] и др.

Внутренний разлад, борьбу чувств и нравственные терзания героев передают метафоры: «это и было то, ради чего он томился в муках тоски и немоты одиночества» [1, С. 370]; «чем дальше, тем больше распалялось задетое самолюбие» [1, С. 123].

Метафоры отражают всю гамму человеческих состояний: жизненные перипетии («не так повернул коня жизни» [1, С. 136], радостное ощущение любви («то был берег любви» [1, С. 371], мучительное, тревожное состояние («тяжесть тоски и страха» [1, С. 407]; «предел жизни» [1, С. 366]; «поток боли» [1, С. 416]; «тень смерти» [1. С. 604]; «перед этим была удивительная минута покоя» [1, С. 383].

Метафора как способ выражения философского смысла наиболее ярко отображает индивидуально-авторскую картину мира Ч.Т. Айтматова.

Вторая группа представлена общеязыковыми образными метафорами: «гладь воды» [1, С. 590]; «пульс Таласа» [1, С. 586]; «дыхание горной реки» [1, С. 586]; «язык моря, повадки волн» [1, С. 359]. При описании тумана писатель использует различные метафорические сочетания: «стена густого тумана» [1, С. 385]; «чрево тумана» [1, С. 392], при описании всепоглощающего моря автор подчеркивает его силу и мощь с помощью метафор: «вода вечности» [1, С. 360], «лицо великой стихии» [1, С. 361], «лицо бесконечности» [1, С. 366].

Ч.Т. Айтматов использует метафору как инструмент речевого воздействия на читателя, направленного на его вовлечение в изображаемые явления: «О Иссык-Куль, ты око земли» [1, С. 590]; «лицо яростной стихии» [1, С. 387]; «чрево великого тополя» [1, С. 360] и др. Метафорические конструкции включают лексику книжного стиля («око», «чрево»), эпитеты («великая вода», «удивительная минута», «тревожный холодок», «горькая услада» и др.), отвлеченные существительные («тоска», «страх», «свобода», «тревога», «радость», «жалость», «горечь»), характеризующие внутренний мир героев.

Обратим внимание на структурные особенности метафорических выражений, использованных Ч. Айтматовым. Выбор писателем образных средств обусловлен характером и развитием сюжета, типологическими образами персонажей, идеей произведения.

Как правило, во многих рассказах метафоры, используемые писателем, подчеркивают простоту стиля, лаконичность описаний. Этому способствует употребление генитивных метафор, представленных предложно-падежными метафорическими конструкциями: сочетания «сущ.+сущ. с предлогом» и генитивными словосочетаниями. Например: «О Иссык-Куль, ты око земли» [1, С. 590]; «в мире природы» [1, С. 606].

Структуру генитивных метафор обычно образуют абстрактные и конкретные существительные. В повестях писателя, к примеру, зафиксированы генитивные метафоры с абстрактными существительными: «тяжесть тоски и страха» [1, С. 407]; «то было упоение свободой»; «то было торжеством их свидания» [1, С. 370]; «горечь этих трудных минут, цену труда» [1, С. 588]; «предел жизни» [1, С. 366]; «в мире природы свой неизбежный порядок вещей» [1. С. 606].

Достаточно обширна группа метафор, образованных конкретными существительными: «облако дыхания» [1, С. 352]; «язык моря, повадки волн» [1, С. 359]; «чрево великого тополя» [1, С. 360]; «лицо великой стихии» [1, С. 361]; «стена густого тумана» [1, С. 385]; «поток боли» [1, С. 416]; «конь жизни» [1, С. 136].

Основу метафорической конструкции зачастую составляют конкретные существительные, выполняющие роль главного члена предложения. Конкретное существительное характеризует абстрактное существительное, которое подчиняется ему и зависит от него. В текстах писателя таких иллюстраций достаточно много: «вершина их счастья» [1, С. 370]; «то был берег любви» [1, С. 371]; «вода вечности» [1, С. 360]; «лицо бесконечности» [1, С. 366].

Читайте также:
Творчество Ч. Айтматова: сочинение

Кроме того, конкретные существительные в метафорических выражениях усиливают образность абстрактных, в большинстве случаев в развернутых метафорах: наполнились радостью сердца людей» [1, С. 590]; «лицо бесконечности» [1, С. 366].

Особое место в арсенале художественных средств писателя занимает прием расширения метафорического контекста. Генитивные метафоры распространяются прилагательными, вносящими новые смысловые и экспрессивные оттенки в описание художественных образов: «. пыталась вырваться из плена коварной отмели» [1, С. 372]; «перед этим была удивительная минута покоя» [1, С. 383]; «тень смерти» [1, С. 604]; «лицо яростной стихии» [1, С. 387]. Метафорические эпитеты (адъективные метафоры) усиливают качества и свойства изображаемых предметов.

Глагольная метафора также представлена в произведениях писателя: «во мне кипели боль, обида, горечь и раздражение» [1, С. 123]; «чем дальше, тем больше распалялось задетое самолюбие» [1, С. 123]; «он вспыхнул от стыда» (с. 590); «надломилась душа старого сыпайчи» [1, С. 592].

Отметим, что в систему образных средств писателя входят и другие тропы: олицетворение, сравнение, метонимия, гипербола и т.п.

Олицетворения, использованные писателем, ярко и образно рисуют предметы окружающего мира: «степь будет слушать всадника и думать и напевать вместе с ним» [1, С. 93]; «забормотало, закипело озеро» [1. С. 110]; «луна хмурилась над холодными, темными горами» [1. С. 138]; «ветер в ущелье тоскливо посвистывал» [1, С. 138]; «присосала земля машину» [1, С. 96]; «комуз пел о том, что солнце скроется» [1, С. 93]; «прохлада побежит по земле» [1, С. 93].

Остроту описываемых событий подчеркивает использование писателем оксюморона: «Сознание этого доставляло старику горькую усладу непримиримого примирения» [1, С. 366].

Таким образом, в творческом наследии Ч.Т. Айтматова метафора работает как универсальное средство художественного мышления, способствуя созданию реалистических образов и воплощению авторского замысла. Использование метафоры, обладающей особой смысловой нагрузкой, направлено на решение нравственных задач произведения.

Конфликт интересов Conflict of Interest

Не указан. None declared.

Список литературы / References

1. Айтматов Ч. Повести и рассказы / Ч. Айтматов. – Фрунзе: Кыргызстан, 1985. – 608 с.

2. Акматалиев А. Чингиз Айтматов: Человек и Вселенная / А. Акматалиев. – Бишкек: Илим, 2013. – 576 с.

3. Апресян Ю. Д. Избранные труды. Лексическая семантика / Ю. Д. Апресян. – Москва: Школа Языки русской культуры, 1995. – 767 с.

4. Арутюнова Н. Д. Метафора и дискурс / Н. Д. Арутюнова // Теория метафоры: сборник / Вступ. ст. и сост. Н. Д. Арутюновой; общ. ред. Н. Д. Арутюновой и М. А. Журинской. – Москва: Прогресс, 1990. – С. 5-32.

5. Арутюнова Н. Д. Языковая метафора / Н.Д. Арутюнова // Язык и мир человека. – Москва, 1998. – С.346-370.

6. Вежбицкая А. В. Теория метафоры / А. В. Вежбицкая. – Москва: Прогресс, 1990. – 133 с.

7. Гак В. Г. Метафора универсальная и специфическая. Метафора в языке и тексте / В. Г. Гак. – Москва, Наука, 1988, стр.13.

8. Годенко Н. М. Одна из тенденций в творчестве Чингиза Айтматова (Тюркизмы и ориентализмы) / Н. М Годенко // Филологические науки. Вопросы теории и практики. – Тамбов: Грамота, 2014. № 11 (41): в 2-х ч. Ч. I. C. 54-57.

9. Голованева М. А. Функционирование метафоры в драматическом дискурсе / М. А. Голованева // Альманах современной науки и образования: в 3 ч. – Тамбов : Грамота, 2009. – Ч. I. – № 2 (21). – С. 39-41

10. Москвин В. П. Русская метафора: параметры классификации / В. П. Москвин // Филологические науки. – 2000. – №2. – С. 66-74.

11. Телия В. Н. Метафоризация и её роль в создании языковой картины мира / В. Н. Телия // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира. – Москва, 1988. – С. 173-203.

12. Телия В. Н. Метафора как модель смыслопроизводства и ее экспрессивно-оценочная функция. Метафора в языке и тексте / В. Н. Телия. – Москва, «Наука», 1988.

13. Харченко В. К. Функции метафоры: учебное пособие / В. К. Харченко. – Москва: Издательство Либроком, 2012. – 88

Список литературы на английском языке / References in English

1. Aitmatov Ch. Povesti i rasskazy [Stories and Stories] / Ch. Aitmatov. – Frunze: Kyrgyzstan, 1985. – 608 p. [In Russian]

2. Akmataliev A. Chingiz Aytmatov: Chelovek i Vselennaya [Chingiz Aitmatov: Man and the Universe] / A. Akmataliev. – Bishkek: Ilim, 2013. – 576 p. [In Russian]

3. Apresyan Yu. D. Izbrannyye trudy. Leksicheskaya semantika [Selected Works. Lexical Semantics] / Yu.D. Apresyan. – Moscow: School of Languages of Russian Culture, 1995. – 767 p. [In Russian]

4. Arutyunova N. D. Metafora i diskurs [Metaphor and Discourse] / N. D. Arutyunova // Teoriya metafory: sbornik [Theory of Metaphor: Collection] / Coll of. Arts comp. by N. D. Arutyunova; Ed. by N. D. Arutyunova and M. A. Zhurinskaya. – Moscow: Progress, 1990. – p. 5-32. [In Russian]

5. Arutyunova N. D. Yazykovaya Metafora [Language Metaphor] / N. D. Arutyunova // Yazyk i mir cheloveka [Language and the World of Man] – Moscow, 1998. – P. 346-370. [In Russian]

6. Vezhbitskaya A.V. Teoriya metafory [Theory of Metaphor] / A.V. Vezhbitskaya. – Moscow: Progress, 1990. – 133 p. [In Russian]

7. Gak V. G. Metafora universal’naya i spetsificheskaya. Metafora v yazyke i tekste [Metaphor Universal and Specific. Metaphor in Language and Text] / V. G. Gak. – M.: Science, 1988, P.13. [In Russian]

8. Godenko N. M. Odna iz tendentsiy v tvorchestve Chingiza Aytmatova (Tyurkizmy i oriyentalizmy) [One of Trends in Works of Chingiz Aitmatov (Turkism and Orientalism)] / N. M Godenko // Filologicheskiye nauki. Voprosy teorii i praktiki [Philological Sciences. Questions of theory and practice]. – Tambov: Diploma, 2014. No. 11 (41): in 2 ch. Ch. I. – P. 54-57. [In Russian]

Читайте также:
Повесть После сказки: сочинение

9. Golovaneva M. A. Funktsionirovaniye metafory v dramaticheskom diskurse [Metaphor Functioning in Dramatic Discourse] / M. A. Golovaneva // Al’manakh sovremennoy nauki i obrazovaniya [Almanac of Modern Science and Education]: in 3 p. – Tambov: Literacy, 2009. – Part I. – No. 2 (21). – P. 39-41 [In Russian]

10. Moskvin V.P. Russkaya metafora: parametry klassifikatsii [Russian metaphor: Classification Parameters] / V.P. Moskvin // Filologicheskiye nauki [Philological sciences]. – 2000. – No.2. – P. 66-74. [In Russian]

11. Telia V.N. Metaforizatsiya i yeyo rol’ v sozdanii yazykovoy kartiny mira [Metaphorization and Its Role in Creating Linguistic Picture of World] / V.N. Teliya // Rol’ chelovecheskogo faktora v yazyke. Yazyk i kartina mira [Role of Human Factor in Language. Language and Picture of World]. – Moscow, 1988. – P. 173-203. [In Russian]

12. Telia V.N. Metafora kak model’ smysloproizvodstva i yeye ekspressivno-otsenochnaya funktsiya. Metafora v yazyke i tekste [Metaphor as Model of Semantic Production and Its Expressive-Evaluative Function. Metaphor in Language and Text] / V.N. Teliya. -Moscow, “Science”, 1988. [In Russian]

13. V. Kharchenko. Funktsii metafory: uchebnoye posobiye [Metaphor Functions: Study Guide] / V. K. Kharchenko. – Moscow: Publishing House Librocom, 2012. – 88 p. [In Russian]

Роман Чингиза Айтматова «Плаха»

Роман Чингиза Айтматова “Плаха”. Творческий путь Ч. Айтматова. Анализ творческого пути. Роман “Плаха”-роман-метафора. Официальное признание и читательский интерес к творчеству Айтматова. Соизмерение жизни человека с космическим временем и пространством.

Рубрика Литература
Вид реферат
Язык русский
Дата добавления 08.08.2008
Размер файла 21,9 K
  • посмотреть текст работы
  • скачать работу можно здесь
  • полная информация о работе
  • весь список подобных работ

Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже

Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.

Роман Чингиза Айтматова «Плаха»

Творческий путь Ч. Айтматова

Роман «Плаха» – роман – метафора

Целью данной работы является изучение и анализ творческого пути Чингиза Айтматова, его знаменитого романа «Плаха».

Его повести, и романы принадлежат не только дню сегодняшнему, но и завтрашнему, так как предвосхищают события истории, и нашего общества, и мира в целом.

Роман Чингиза Айтматова «Плаха» вызвал не только большой читательский интерес к себе. Он вызвал также острый интерес к суждениям критиков, оценивавших этот роман. В этом актуальность романа.

Роман «Плаха» о стихийном бедст-вии, о смертоносном обвале, который ощутил писатель как состояние чело-вечества в данный момент истории, но в то же время и о способах его задер-жания. Человечество сегодня, а вместе с ним и сама Жизнь на планете вплотную подошли к той роковой черте, за кото-рой нет Бытия. Это все отчетливее начинают понимать миллионы людей Земли. «Спасемся ли? Продлится ли жизнь в наших потомках?» — вот вопросы, встающие се-годня перед каждым. И роман Айтматова дает на них от-вет–спасемся, если не утратим той сугубо человече-ской способности охватывать взором своим минувшее и предстоящее, которая единственно и способна помочь че-ловеку оказаться выше собственной жизни, выше эгои-стического «хочу!» В этой способности — залог спасения и выживания не только самого человечества, но и всего то-го, в чем воплощена Жизнь на планете.

Среди задач можно выделить следующие:

Проанализировать творческий путь Ч. Айтматова,

Дать оценку критиками романа «Плаха».

В качестве теоретической базы были использованы работы Оскоцкого В., Папаниновой Н. и других авторов. Данные работы позволили дать более качественную оценку роману «Плаха».

Роман Чингиза Айтматова «Плаха» Творческий путь Ч.Айтматова

Айтматов Чингиз Торекулович [12.XII.1928, аил Шекер Кировского района, бывшей Киргизской ССР] — прозаик, критик, публицист.

В 1937 г., в результате репрессий, он лишился отца, партийного работника, слушателя института Красной профессуры, а также и других родственников; большую роль в его формировании сыграли мать — учи-тельница и бабушка — знаток фолькло-ра. С 10 лет А. познал труд земледельца. В годы Великой Отечественной войны подростком исполнял обязанности секре-таря сельсовета, налогового агента, учет-чика комбайнового агрегата и т. д. Айтматов принадлежит к поколению, «не успевшему» на войну, но тяжкий опыт жизни народа в тылу впоследствии отразился в ряде его произведений — изнурительный труд женщин, голодный блеск ребячьих глаз, страшные листки похоронок.

На рубеже 40–50-х гг. он учится в зооветеринарном техникуме, затем в Киргизском сельскохозяйственном институте, по оконча-нии которого (1953) три года работает зоотехником. В студенческие годы актив-но сотрудничает в газетах и журналах. На-чало писательского пути — рассказ «Га-зетчик Дзюйдо» (1952). К середине 50-х гг. он уже известен в республике не только как автор актуальных публицисти-ческих выступлений, но и как талантли-вый и своеобразный новеллист: «Сопер-ники» (1956), «Трудная переправа и др. Знаменитые «Повести гор и сте-пей» — «Верблюжий глаз» и «Тополек мой в красной косынке» (1961), «Пер-вый учитель» и «Материнское поле» (1963), «Прощай, Гюльсары» (1966), «Ранние журавли» (1975)–были страст-ными, то обличающими, то исполненными самой светлой веры и надежды повест-вованиями о подлинной человечности.

Официальное признание и читатель-ский интерес к творчеству Айтматова увеличи-вался с каждой новой книгой, и после выхода сборника «Повести гор и степей» становится одним из самых молодых лауреатов Ленин-ской премии (1963), затем трижды удо-стаивается Государственных премий (1968, 1977, 1983). В 1978 г.- титул народного писателя Киргизской ССР. Новый этап творчества открывает-ся романом «И дольше века длится день». В 1990 г. опублико-вано дополнение: «Повесть к роману»– «Белое облако Чингисхана», где судьба одного из самых трагических героев — учителя Абуталипа — развивается в соот-несенности с древней легендой. В 1986 г. появляется «Плаха», «роман-крик» об опасности восхождения на плаху всего человечества.

Читайте также:
Мое любимое прозаическое произведение.: сочинение

Автор как бы предла-гает читателю свои условия игры — воз-можность собственного моделирования деталей в «предлагаемых обстоятель-ствах». Но главное для него– мораль притчи, нравственный категорический императив.

Подобное художественное решение вызовет еще более бурную дискуссию, когда в «Плахе» (1986) Айтматов противопо-ставит бурям современности не пожилого мудрого «человека трудолюбивой души», а искреннего, честного, ищущего, но сла-бого, беззащитного в своей инфантильно-сти представителя современной молоде-жи, Авдия. Утверждая взаимосвязь, взаимообусловленность времен, идею преемственности самых высоких нравст-венных идеалов человечества, Айтматов предло-жит на этот раз сопряжение сюжета конца XX столетия с сюжетом биб-лейским.

1.2 Роман «Плаха» – романметафора

Роман «Плаха» продолжает тему апокалип-сиса. Весь роман изобилует смертями и апокалипсическими сценами: от са-мых первых страниц и до последней. Все произведения Айтматова полны трагизма, но такого обнаженного, жестокого, натуралистического изо-бражения смерти и убийств не было еще в творчестве писателя. Роман «Плаха» — крик души, как «крик жиз-ни, крик человека с вознесенными ввысь руками», увидевшего, «что все летит в тартарары, низвергается в огненную пропасть», над которой ме-чется в страшной тоске и страданиях Бог — Завтра, рожденный мыслью Ав-дия. Ощущением общечеловеческой катастрофы веет со страниц книги.

Роман «Плаха» о стихийном бедст-вии, о смертоносном обвале, который ощутил писатель как состояние чело-вечества в данный момент истории, но в то же время и о способах его задер-жания, дабы обвал не погреб под веч-ными снегами ядерной войны, как это произошло на перевале Ала-Монго с чабаном Эрназаром. Обвал представ-ляется писателю как следствие утери нравственных, моральных, этических сдерживателей неуемной энергии чело-веческого поиска, метаний, «вечно жаждущий мятежа, новшеств, отрица-ний».

Обвал — это и наркомания, и дегра-дация человека, и усилившаяся жес-токость в обращении с природой, с ок-ружающими людьми, и постоянный страх перед военной угрозой, и потеря смысла жизни, и отсутствие веры, идеала. [5;13]

Обвал и облава в романе являются метафорическими синонимами, образа-ми, близкими по смыслу. Облавы, со-вершаемые человеком ради собствен-ных корыстных целей,– «план по мясосдаче», поджог древних камышей («а что в таком случае камыши, когда гибель самого озера, пусть и уникаль-ного, никого не остановит, если речь идет о дефицитном сырье. Ради этого можно выпотрошить земной шар, как тыкву»), разорение волчьего лого-ва– понимаются писателем, как не-кий селевой поток, смывающий все живое на своем пути, а также уничто-жающий человеческое в человеке.

Айтматов являет лицо человека «так близко и так страшно» «в облитой кровью с головы до ног одежде», ув-леченного, захваченного этой разбуше-вавшейся стихией вседозволенности.

Образ залитого кровью человека не-однократно появляется в книге, и ка-жется, что достигает апогея в страш-ном сне Бостона о погибшем Эрназаре. «Тревожно и жутко. Хочется кричать. Но он продолжает медленно опускать-ся все глубже и глубже в чудовищное ледяное подземелье, и, наконец, свет фо-наря выхватывает из тьмы вмерзшего в лед Эрназара: Эрназар . стоит на коленях, шуба задралась ему на голо-ву, лицо его залито кровью, губы креп-ко слоты, глаза закрыты». Но в конце романа явится еще более страшный образ маленького Кенджеша, убитого родным отцом. «Не веря глазам своим, Бостон склонился над телом сына, за-литым алой кровью, медленно поднял его с земли и, прижимая к груди, по-пятился назад, удивляясь почему-то синим глазам издыхающей волчицы». Так вновь вернулся в творчество Айт-матова мотив убийства отцом сына, как это уже было в «Прощай, Гульсары», в легенде и «Песне охотника». Но возник в новом аспекте. В отличие от легенды, рассказанной в повести, где возмездие настигло отца и сына по их собственной вине, в «Плахе» гиб-нет безвинное, чистое дитя. Это уже не слеза ребенка Ф. Достоевского, а кровь и бездыханное тельце сына Бос-тона. Можно сколько угодно утешать себя: «А что Бостону оставалось де-лать, это трагическое стечение обстоя-тельств. » Писатель же точно знает, что так дальше жить нельзя; так — создавая трагические обстоятельства, в которых жить нельзя; так — создавая трагические обстоятельства, в которых человек — прекрасный и сильный — од-ним выстрелом убивает «великую ма-терь всего сущего» и младенца чело-веческого — последнюю отраду и на-дежду. А как надо жить? [5;14]

Вопрос, мучающий расстригу Авдия, чабана Бостона и каждого читающего «Плаху». Писатель же отвечает на не-го однозначно: так как человечество жило до сих пор, давая волю своим низменным, темным сторонам натуры, дальше жить невозможно. Каждому не-обходимо совершить усилие души, дабы прекратить вращение Земли, как кару-сели кровавых драм. А именно такой предстает модель мира человека в ро-мане Айтматова.

В первом своем романе Айтматов соразмерил жизнь человека с косми-ческим временем и пространством, в котором и без человека существует бу-дущее–жизнь на планете Лесная Грудь. В «Плахе» же писатель пока-зал, что на Земле понятие прошлого, настоящего, будущего связано и сораз-мерно лишь с человеческой жизнью и историей. Поэтому стержневым в ро-мане является образ Христа. Образ, с одной стороны, канонический, закреп-ленный не только в религиозной, но и художественной литературе, несущий в себе все самое догматическое и спор-ное, что присуще жизни человеческой. Образ, сразу же раздвигающий фило-софские, ассоциативные, метафориче-ские рамки повествования. Иисус Христос, проживающий свои послед-ние часы перед смертью, композици-онно находится в центре повествования между двумя «восхождениями» на пла-ху Авдия Каллистратова, между жиз-ненными борениями этого юного «попа-расстриги», «вытолкнутого» в круго-вращение жизни, и многоопытного, крепко стоящего на ногах чабана Бос-тона Уркунчиева. Христос возникает в мыслях Авдия после неудачного раз-говора с анашистами.

Горят прозрачно-синие глаза Иису-са, столь поразившие в свое время Понтия Пилата. Такие же необыкно-венно синие, как глаза великой вол-чицы Акбары — «матери всего суще-го», приводящие в изумление Авдия и Бостона. Такие же синие, как «великое озеро Иссык-Куль», к которому в пос-ледние мгновения жизни стремится трагический сыноубийца, а синий Ис-сык-Куль в поэтике Айтматова еще в «Белом пароходе» утвердился как ме-тафора ока небесного, опушенного рес-ницами береговых реликтовых лесов, чистого, как глаз белой маралихи. Так в романе выстраивается времен-ная вертикаль — романное время вби-рает в себя уже не только судьба ге-роев, но и всей цивилизации.

Читайте также:
Повесть После сказки: сочинение

Временную вертикаль романа «пере-секает» горизонтальный пласт современной жизни, определяющийся траги-ческим бегом великой волчицы Акба-ры, появляющейся на первой же стра-нице произведения. Жизни Авдия, Бос-тона, волков текут параллельно, одно-временно; последовательными их де-лает условность литературы как вре-менного вида искусства, которую пи-сатель использовал, превратив из огра-ниченности в своеобразие художест-венного приема — бег волков связыва-ет воедино пространство — время ро-мана, соединяя осколки единичных су-деб в одно целое. И рождается в рома-не метафорический образ на грани сюрреалистического — образ Креста, распятия, плахи жизни. То проскользит крестообразная тень парящей в синем небе птицы. «То твоя смерть кружит!» — скажет о ней Понтий Пилат тщедушному смерт-нику.– «Она над всеми нами кру-жит»,– отзовется Иисус, которому предстоит через несколько часов само-му стать похожим на «большую птицу с раскинутыми крылами». Это совмеще-ние птицы и человека, в образе распя-того произойдет в конце 2-й части ро-мана, когда в мучениях будут проте-кать последние минуты жизни Авдия. А то поднимутся птицы «тучами, огла-шая степь на много верст вокруг ог-лушительными криками», переживая тот апокалипсис в приалдашских, ох-ваченных пожаром камышах, резуль-тат которого предощущал авдиевский Иисус накануне своей казни — «пре-вращения» в большую птицу: «все бы-ло мертво, все сплошь покрыто черным пеплом отбушевавших пожаров, зем-ля лежала сплошь в руинах. » [3;206]

Бег Акбары — не только «крестови-на» распятия, но и линия, соединяю-щая два пространства романа — про-странство равнины (горизонтали) и пространство гор (вертикали). В од-ном обитает Авдий, который мотает-ся по бескрайним просторам, уносясь мыслями и чувствами ввысь, пытаясь добраться до вершин Духа, Добра и Любви. В другом живет Бостон — Се-рая шуба, путь которого складывается из спусков и подъемов с гор на рав-нину и обратно. Думы Бостона далеко не улетают — кружат вокруг кошар, пастбищ, тяжкой жизни чабана. Авдий тщедушен, почти нематериален, он более реален.

Критики считают, что лучшие страницы «Плахи» — на которых писатель изображает «пылающую саванну, го-ре матери Акбары, жуткие картины истребления сайга-ков», худшие — на которых «эксплуатация высокой темы», то есть евангельской легенды о Христе и др.

Проделанная работа позволяет сделать вывод о том, что роман Айтматова, как, впрочем, и любое дру-гое произведение, не может быть понят сам по себе, изо-лированно от творчества самого писателя, от того, что происходит в современной литература, в современном искусстве. Его не понять и в отрыве от всего мира: от того, что происходит в недрах семипалатинских и других шахт, изолированно от Рейкьявика и Женевы. Он мо-жет и должен быть понят в контексте всей современней культуры. Не как одиночное произведение, созданное для эстетической услады, а как роман-крик, роман-призыв, роман-раздумье, роман, созданный для того, чтобы жизнь продлилась и победила. Чингиз Айтматов давно уже стал одним из ведущих писателей нашего времени. И в романе «Плаха», выпол-няя высокую миссию художника: быть духовным вождем людей, — он вскапывает те пласты бытия, поднимает те вопросы, которые грозно требуют своего осмысления и выражения в слове. Так рядом с классической для нашей литературы 60– 70-х годов, в том числе и для Айтматова тех лет, темой памяти, нацеленной на то, чтобы запечатлеть течение времени, возникает характерная для 80-х тема некласси-ческого, «магического» времени, максимально сближаю-щая не только прошлое и настоящее, но и побуждаю-щая все чаще и тревожнее вспоминать о будущем.

Каждый раз произведе-ния Айтматова застают врасплох, по-вергают в сомнения и растерянность читателя и критика яркой публици-стичностью, острой социальностью и высоким уровнем художественности, подкрепленным философской глубиной и наполненностью. В этом суть фено-мена Айтматова-писателя. Все его про-изведения, казалось бы, сотканные из сиюминутных, наиактуальнейших мо-ментов нашей жизни, несут глубинные пласты, заключающие в себе осмысле-ние сложнейших социальных, психо-логических, общечеловеческих проблем. Его повести, и романы принадлежат не только дню сегодняшнему, но и завтрашнему, так как предвосхищают события истории, и нашего общества, и мира в целом. Примером этому является роман «Плаха».

Список литературы

1. Айтматов Ч. Плача на коленях, восстань во гневе.- М.,1988.- 156с.

1. Не только выжить // Литературное обозрение.- 1987.- №5.- с.39-49

2. Оскоцкий. В И день и век // Знамя.- 1988.- №12 .- с. 204-208

3. Оскоцкий. В Портрет современной прозы.- М.: Знание, 1989.-64с.

4. Папанинова Н Романы метафоры Чингиза Айтматова // Литература в школе.- 1988.- №5 .- с.7-16

Сочинение на тему Айтматов ч. – Романы-метафоры

Работа добавлена на сайт bukvasha.ru: 2015-05-09

И разлюбив вот эту красоту.
Я не создам, наверное, другую.
Н. Рубцов
Каждый раз произведения Чингиза Торекуловича Айтматова застают врасплох, повергают в сомнения и растерянность читателя и критика яркой публицистичностью, острой социальностью и высоким уровнем художественности, подкрепленными философской глубиной и наполненностью. В этом суть феномена Айтматова-писателя. Все его произведения сотканы, казалось бы, из сиюминутных наиактуальнейших моментов нашей жизни, несут глубинные пласты, заключающие в себе осмысление сложнейших социальных, психологических, общечеловеческих проблем.
Его романы принадлежат не только дню сегодняшнему, но и завтрашнему, потому что предвосхищают события истории и нашего общества, и мира в целом. Писатель говорит: “Мы все сегодня в одной лодке, а за бортом – космическая бесконечность”. Этот образ-метафора, рожденный в повести “Пегий пес, бегущий краем моря”, которая вышла в 1977 г., стал крылатым. За этим образом стоит очень многое – восприятие человечества как единого организма, связанного общими законами, проблемами, мучениями. За всем этим стоит формирование нового, планетарного мышления.
Начиная с 70-х годов, художественные и философские устремления писателя направлены на выработку этого мышления, на создание “образа человека завтрашнего дня, взятого в системе человеческих отношений”. Такое под силу лишь жанру романа – синтетическому, наиболее универсальному. Именно такими наиболее полными художественными картинами современного мира и стали два романа Чингиза Айтматова: “И дольше века длится день” 1980 года и “Плаха” 1986 года. Это своеобразная дилогия. В этих романах, постигая мир человека, автор выходит за пределы Земли и Солнечной системы, вглядывается в него из космической бездны, а во втором романе как бы растворяется в плоти земной материи. Поэтической точкой отсчета в первом случае является “абсолютное будущее”, а во втором – некая “нулевая отметка”-евангелическое сказание о Христе.
В романе “И дольше века длится день” существует как бы несколько пространств: Буранного полустанка, сарыозеков, страны, планеты, околоземного и дальнего космоса. На пересечении этих планов и создается писателем судьба главного героя – Едигея Жангельдина. Буранный Едигей – путевой рабочий, проживший 40 лет безвыездно на полустанке, являющемся в романе Айтматова точкой пересечения всех болевых моментов жизни человека XX века.
Едигей прошел сквозь огонь мировой войны, был контужен, мыкал свое горе по чужим углам, пока его не приютил Казангап на степном железнодорожном разъезде; пережил тяготы послевоенного времени, которые были пострашнее военных испытаний; пережил горькое счастье поздней неразделенной любви. А на старости лет выпало еще одно, может быть, самое мучительное испытание – воспоминание о пережитом, суд памяти.
Итак, Буранный полустанок – место жизни “земных” героев романа. Здесь ими пережиты самые сильные потрясения, разочарования, радости. Полустанок – это целый мир, в котором протекли жизни семей Абуталипа, Едигея и Казангапа со своими страстями, тревогами и страданиями. Но главное – трудом души, соединяющим их со всем прошлым, настоящим, будущим человечества. Поэтому в романе так художественно сложно воссоздано время: события легендарные – трагедия Манкурта, история жизни Раймалы-оги, события довоенные и судьба Абуталипа.
Итак, в самом начале романа стрелочник Едигей разведет все три стрелки времени: литерный идет в будущее, сам Едигей остается в настоящем, а мысли его утекут в прошлое. Соединятся они, сомкнутся лишь в финале романа в страшной картине апокалипсиса. “Небо обваливалось на голову, разверзаясь в клубах кипящего пламени и дыма. Человек, верблюд, собака- эти простейшие существа, обезумев, бежали прочь”.
В романе “Плаха” жизни Авдия, Бостона, волков текут параллельно, одновременно; последовательными их делает условность литературы как временного вида искусства. Бег волков связывает воедино пространство и время романа, соединяя осколки единичных судеб в одно целое. И рождается в романе метафорический образ на грани сюрреалистического – образ креста, распятия, плахи жизни. Как отзвуки, тени этой великой муки, трагедии человеческого существования разбросаны на страницах книги своеобразные знаки. Например, проскользнет крестообразная тень парящей в небе птицы: “То твоя смерть кружит”,- скажет о ней Понтий Пилат тщедушному смертнику. “Она над всеми нами кружит”,- отзовется Иисус, которому предстоит через несколько часов самому стать похожим на “большую птицу с раскинутыми крыльями”. Это совмещение птицы и человека в образе распятого происходит во второй части романа, когда в мучениях будут протекать последние минуты жизни Авдия. А то поднимутся птицы “тучами, оглашая степь на много верст вокруг неимоверными криками”, переживая тот апокалипсис в приалдашских, охваченных пожаром ка-мыщах. “Все было мертво, все сплошь покрыто черным пеплом отбушевавших пожаров, земля лежала сплошь в руинах”.
Бег Акбары – это не только “крестовина” распятия, но и линия, соединяющая два пространства романа: равнины (горизонтали) и гор (вертикали). В одном обитает Авдий, который мотается по бескрайним просторам, уносясь мыслями и чувствами ввысь, пытаясь добраться до вершины Духа, Добра и Любви. В другом живет Бостон, путь которого складывается из спусков и подъемов. Его думы далеко не улетают, кружат вокруг кошар, пастбищ, тяжелой жизни чабанов. Авдий тщедушен, почти нематериален, он более реален в древнем Иерусалиме, чем среди современников. В Бостоне же все крепко и осязаемо. И именно он убивает синеокую Акбару с младенцем Кенджешем.
И вот здесь начинается самое сложное: где грань дозволенного, где черта, за которой добро оборачивается злом, недостаток становится пороком, где критерий правильности поступка, мыслей, всей жизни. Бостону же открывается истина жизни человека лишь после трагедии, когда он понял, что “весь мир до сих пор заключался в нем самом, и ему, этому миру, пришел конец. ”.
В вечности же останется история его жизни, пока плывет корабль – человечество, пока существует великое озеро Иссык-Куль, в синей крутизне которого Бостону “хотелось раствориться, исчезнуть – и хотелось и не хотелось жить. Вот как эти буруны – волна вскипает, исчезает и снова возрождается сама из себя. ”.
Так в романах Ч. Айтматова переплетаются образы пространства и времени. Мысли и чувства героев рождаются удивительно гармонично. И метафоры сделались необходимыми в наш век не только из-за вторжения научно-технических свершений в область фантастики, но скорее потому, что противоречив и дисгармоничен мир, в котором мы живем.

Читайте также:
Творчество Ч. Айтматова: сочинение

Романы-метафоры (по произведениям «И дольше века длится день» и «Плаха»)

Каждый раз произведения Чингиза Торекуловича Айтматова застают врасплох, повергают в сомнения и растерянность читателя и критика яркой публицистичностью, острой социальностью и высоким уровнем художественности, подкрепленными философской глубиной и наполненностью. В этом суть феномена Айтматова-писателя. Все его произведения сотканы, казалось бы, из сиюминутных наиактуальнейших моментов нашей жизни, несут глубинные пласты, заключающие в себе осмысление сложнейших социальных, психологических, общечеловеческих проблем.
Его романы принадлежат не только дню сегодняшнему, но и завтрашнему, потому что предвосхищают события истории и нашего общества, и мира в целом. Писатель говорит: “Мы все сегодня в одной лодке, а за бортом — космическая бесконечность”. Этот образ-метафора, рожденный в повести “Пегий пес, бегущий краем моря”, которая вышла в 1977 г., стал крылатым. За этим образом стоит очень многое — восприятие человечества как единого организма, связанного общими законами, проблемами, мучениями. За всем этим стоит формирование нового, планетарного мышления.
Начиная с 70-х годов, художественные и философские устремления писателя направлены на выработку этого мышления, на создание “образа человека завтрашнего дня, взятого в системе человеческих отношений”. Такое под силу лишь жанру романа — синтетическому, наиболее универсальному. Именно такими наиболее полными художественными картинами современного мира и стали два романа Чингиза Айтматова: “И дольше века длится день” 1980 года и “Плаха” 1986 года. Это своеобразная дилогия. В этих романах, постигая мир человека, автор выходит за пределы Земли и Солнечной системы, вглядывается в него из космической бездны, а во втором романе как бы растворяется в плоти земной материи. Поэтической точкой отсчета в первом случае является “абсолютное будущее”, а во втором — некая “нулевая отметка”—евангелическое сказание о Христе.
В романе “И дольше века длится день” существует как бы несколько пространств: Буранного полустанка, сарыозеков, страны, планеты, околоземного и дальнего космоса. На пересечении этих планов и создается писателем судьба главного героя — Едигея Жангельдина. Буранный Едигей — путевой рабочий, проживший 40 лет безвыездно на полустанке, являющемся в романе Айтматова точкой пересечения всех болевых моментов жизни человека XX века.
Едигей прошел сквозь огонь мировой войны, был контужен, мыкал свое горе по чужим углам, пока его не приютил Казангап на степном железнодорожном разъезде; пережил тяготы послевоенного времени, которые были пострашнее военных испытаний; пережил горькое счастье поздней неразделенной любви. А на старости лет выпало еще одно, может быть, самое мучительное испытание — воспоминание о пережитом, суд памяти.
Итак, Буранный полустанок — место жизни “земных” героев романа. Здесь ими пережиты самые сильные потрясения, разочарования, радости. Полустанок — это целый мир, в котором протекли жизни семей Абуталипа, Едигея и Казангапа со своими страстями, тревогами и страданиями. Но главное — трудом души, соединяющим их со всем прошлым, настоящим, будущим человечества. Поэтому в романе так художественно сложно воссоздано время: события легендарные — трагедия Манкурта, история жизни Раймалы-оги, события довоенные и судьба Абуталипа.
Итак, в самом начале романа стрелочник Едигей разведет все три стрелки времени: литерный идет в будущее, сам Едигей остается в настоящем, а мысли его утекут в прошлое. Соединятся они, сомкнутся лишь в финале романа в страшной картине апокалипсиса. “Небо обваливалось на голову, разверзаясь в клубах кипящего пламени и дыма… Человек, верблюд, собака— эти простейшие существа, обезумев, бежали прочь”.
В романе “Плаха” жизни Авдия, Бостона, волков текут параллельно, одновременно; последовательными их делает условность литературы как временного вида искусства. Бег волков связывает воедино пространство и время романа, соединяя осколки единичных судеб в одно целое. И рождается в романе метафорический образ на грани сюрреалистического — образ креста, распятия, плахи жизни. Как отзвуки, тени этой великой муки, трагедии человеческого существования разбросаны на страницах книги своеобразные знаки. Например, проскользнет крестообразная тень парящей в небе птицы: “То твоя-смерть кружит”,— скажет о ней Понтий Пилат тщедушному смертнику. “Она над всеми нами кружит”,— отзовется Иисус, которому предстоит через несколько часов самому стать похожим на “большую птицу с раскинутыми крыльями”. Это совмещение птицы и человека в образе распятого происходит во второй части романа, когда в мучениях будут протекать последние минуты жизни Авдия. А то поднимутся птицы “тучами, оглашая степь на много верст вокруг неимоверными криками”, переживая тот апокалипсис в приалдашских, охваченных пожаром ка-мыщах. “Все было мертво, все сплошь покрыто черным пеплом отбушевавших пожаров, земля лежала сплошь в руинах”.
Бег Акбары — это не только “крестовина” распятия, но и линия, соединяющая два пространства романа: равнины (горизонтали) и гор (вертикали). В одном обитает Авдий, который мотается по бескрайним просторам, уносясь мыслями и чувствами ввысь, пытаясь добраться до вершины Духа, Добра и Любви. В другом живет Бостон, путь которого складывается из спусков и подъемов. Его думы далеко не улетают, кружат вокруг кошар, пастбищ, тяжелой жизни чабанов. Авдий тщедушен, почти нематериален, он более реален в древнем Иерусалиме, чем среди современников. В Бостоне же все крепко и осязаемо. И именно он убивает синеокую Акбару с младенцем Кенджешем.
И вот здесь начинается самое сложное: где грань дозволенного, где черта, за которой добро оборачивается злом, недостаток становится пороком, где критерий правильности поступка, мыслей, всей жизни. Бостону же открывается истина жизни человека лишь после трагедии, когда он понял, что “весь мир до сих пор заключался в нем самом, и ему, этому миру, пришел конец…”.
В вечности же останется история его жизни, пока плывет корабль — человечество, пока существует великое озеро Иссык-Куль, в синей крутизне которого Бостону “хотелось раствориться, исчезнуть — и хотелось и не хотелось жить. Вот как эти буруны — волна вскипает, исчезает и снова возрождается сама из себя…”.
Так в романах Ч. Айтматова переплетаются образы пространства и времени. Мысли и чувства героев рождаются удивительно гармонично. И метафоры сделались необходимыми в наш век не только из-за вторжения научно-технических свершений в область фантастики, но скорее потому, что противоречив и дисгармоничен мир, в котором мы живем.

Читайте также:
Мое любимое прозаическое произведение.: сочинение

Романы-метафоры – Айтматов

Каждый раз произведения Чингиза Торекуловича Айтматова застают врасплох, повергают в сомнения и растерянность читателя и критика яркой публицистичностью, острой социальностью и высоким уровнем художественности, подкрепленными философской глубиной и наполненностью. В этом суть феномена Айтматова-писателя. Все его произведения сотканы, казалось бы, из сиюминутных наиактуальнейших моментов нашей жизни, несут глубинные пласты, заключающие в себе осмысление сложнейших социальных, психологических, общечеловеческих проблем.

Его романы принадлежат не только дню сегодняшнему, но и завтрашнему, потому что предвосхищают события истории и нашего общества, и мира в целом. Писатель говорит: \\”Мы все сегодня в одной лодке, а за бортом – космическая бесконечность\\”. Этот образ-метафора, рожденный в повести \\”Пегий пес, бегущий краем моря\\”, которая вышла в 1977 г., стал крылатым. За этим образом стоит очень многое – восприятие человечества как единого организма, связанного общими законами, проблемами, мучениями. За всем этим стоит формирование нового, планетарного мышления.

Начиная с 70-х годов, художественные и философские устремления писателя направлены на выработку этого мышления, на создание \\”образа человека завтрашнего дня, взятого в системе человеческих отношений\\”. Такое под силу лишь жанру романа – синтетическому, наиболее универсальному. Именно такими наиболее полными художественными картинами современного мира и стали два романа Чингиза Айтматова: \\”И дольше века длится день\\” 1980 года и \\”Плаха\\” 1986 года. Это своеобразная дилогия. В этих романах, постигая мир человека, автор выходит за пределы Земли и Солнечной системы, вглядывается в него из космической бездны, а во втором романе как бы растворяется в плоти земной материи. Поэтической точкой отсчета в первом случае является \\”абсолютное будущее\\”, а во втором – некая \\”нулевая отметка\\”-евангелическое сказание о Христе.

В романе \\”И дольше века длится день\\” существует как бы несколько пространств: Буранного полустанка, сарыозеков, страны, планеты, околоземного и дальнего космоса. На пересечении этих планов и создается писателем судьба главного героя – Едигея Жангельдина. Буранный Едигей – путевой рабочий, проживший 40 лет безвыездно на полустанке, являющемся в романе Айтматова точкой пересечения всех болевых моментов жизни человека XX века.
Едигей прошел сквозь огонь мировой войны, был контужен, мыкал свое горе по чужим углам, пока его не приютил Казангап на степном железнодорожном разъезде; пережил тяготы послевоенного времени, которые были пострашнее военных испытаний; пережил горькое счастье поздней неразделенной любви. А на старости лет выпало еще одно, может быть, самое мучительное испытание – воспоминание о пережитом, суд памяти.

Читайте также:
Повесть После сказки: сочинение

Итак, Буранный полустанок – место жизни \\”земных\\” героев романа. Здесь ими пережиты самые сильные потрясения, разочарования, радости. Полустанок – это целый мир, в котором протекли жизни семей Абуталипа, Едигея и Казангапа со своими страстями, тревогами и страданиями. Но главное – трудом души, соединяющим их со всем прошлым, настоящим, будущим человечества. Поэтому в романе так художественно сложно воссоздано время: события легендарные – трагедия Манкурта, история жизни Раймалы-оги, события довоенные и судьба Абуталипа.

Итак, в самом начале романа стрелочник Едигей разведет все три стрелки времени: литерный идет в будущее, сам Едигей остается в настоящем, а мысли его утекут в прошлое. Соединятся они, сомкнутся лишь в финале романа в страшной картине апокалипсиса. \\”Небо обваливалось на голову, разверзаясь в клубах кипящего пламени и дыма. Человек, верблюд, собака- эти простейшие существа, обезумев, бежали прочь\\”.

В романе \\”Плаха\\” жизни Авдия, Бостона, волков текут параллельно, одновременно; последовательными их делает условность литературы как временного вида искусства. Бег волков связывает воедино пространство и время романа, соединяя осколки единичных судеб в одно целое. И рождается в романе метафорический образ на грани сюрреалистического – образ креста, распятия, плахи жизни. Как отзвуки, тени этой великой муки, трагедии человеческого существования разбросаны на страницах книги своеобразные знаки. Например, проскользнет крестообразная тень парящей в небе птицы: \\”То твоя смерть кружит\\”,- скажет о ней Понтий Пилат тщедушному смертнику. \\”Она над всеми нами кружит\\”,- отзовется Иисус, которому предстоит через несколько часов самому стать похожим на \\”большую птицу с раскинутыми крыльями\\”. Это совмещение птицы и человека в образе распятого происходит во второй части романа, когда в мучениях будут протекать последние минуты жизни Авдия. А то поднимутся птицы \\”тучами, оглашая степь на много верст вокруг неимоверными криками\\”, переживая тот апокалипсис в приалдашских, охваченных пожаром ка-мыщах. \\”Все было мертво, все сплошь покрыто черным пеплом отбушевавших пожаров, земля лежала сплошь в руинах\\”.

Бег Акбары – это не только \\”крестовина\\” распятия, но и линия, соединяющая два пространства романа: равнины (горизонтали) и гор (вертикали). В одном обитает Авдий, который мотается по бескрайним просторам, уносясь мыслями и чувствами ввысь, пытаясь добраться до вершины Духа, Добра и Любви. В другом живет Бостон, путь которого складывается из спусков и подъемов. Его думы далеко не улетают, кружат вокруг кошар, пастбищ, тяжелой жизни чабанов. Авдий тщедушен, почти нематериален, он более реален в древнем Иерусалиме, чем среди современников. В Бостоне же все крепко и осязаемо. И именно он убивает синеокую Акбару с младенцем Кенджешем.

И вот здесь начинается самое сложное: где грань дозволенного, где черта, за которой добро оборачивается злом, недостаток становится пороком, где критерий правильности поступка, мыслей, всей жизни. Бостону же открывается истина жизни человека лишь после трагедии, когда он понял, что \\”весь мир до сих пор заключался в нем самом, и ему, этому миру, пришел конец. \\”.

В вечности же останется история его жизни, пока плывет корабль – человечество, пока существует великое озеро Иссык-Куль, в синей крутизне которого Бостону \\”хотелось раствориться, исчезнуть – и хотелось и не хотелось жить. Вот как эти буруны – волна вскипает, исчезает и снова возрождается сама из себя. \\”.

Так в романах Ч. Айтматова переплетаются образы пространства и времени. Мысли и чувства героев рождаются удивительно гармонично. И метафоры сделались необходимыми в наш век не только из-за вторжения научно-технических свершений в область фантастики, но скорее потому, что противоречив и дисгармоничен мир, в котором мы живем.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: