Алеша Карамазов: сочинение

Карамазов Алексей Федорович

Младший сын Федора Павловича Карамазова и Софьи Ивановны Карамазовой, брат Ивана Федоровича Карамазова, брат по отцу Дмитрия Федоровича Карамазова и Павла Федоровича Смердякова, воспитанник Ефима Петровича Поленова. С первых же строк романа Повествователь предуведомляет, что именно Алеша станет главным героем второй части (второго романа) «Братьев Карамазовых»: «Первый же роман произошел еще тринадцать лет назад, и есть почти даже и не роман, а лишь один момент из первой юности моего героя. » И далее происходит представление младшего из Карамазовых читателю с объяснения, почему он предстает вдруг в рясе послушника: «Было ему тогда всего двадцать лет (брату его Ивану шел тогда двадцать четвертый год, а старшему их брату Дмитрию двадцать восьмой). Прежде всего объявляю, что этот юноша, Алеша, был вовсе не фанатик, и, по-моему по крайней мере, даже и не мистик вовсе. Заранее скажу мое полное мнение: был он просто ранний человеколюбец, и если ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души его. И поразила-то его эта дорога лишь потому, что на ней он встретил тогда необыкновенное по его мнению существо, — нашего знаменитого монастырского старца Зосиму, к которому привязался всею горячею первою любовью своего неутолимого сердца. Впрочем я не спорю, что был он и тогда уже очень странен, начав даже с колыбели. Кстати, я уже упоминал про него, что, оставшись после матери всего лишь по четвертому году, он запомнил ее потом на всю жизнь, ее лицо, ее ласки, “точно как будто она стоит предо мной живая”. В детстве и юности он был мало экспансивен и даже мало разговорчив, но не от недоверия, не от робости или угрюмой нелюдимости, вовсе даже напротив, а от чего-то другого, от какой-то как бы внутренней заботы, собственно личной, до других не касавшейся, но столь для него важной, что он из-за нее как бы забывал других. Но людей он любил: он, казалось, всю жизнь жил совершенно веря в людей, а между тем никто и никогда не считал его ни простячком, ни наивным человеком. Что-то было в нем, что говорило и внушало (да и всю жизнь потом), что он не хочет быть судьей людей, что он не захочет взять на себя осуждения и ни за что не осудит. Казалось даже, что он всё допускал, ни мало не осуждая, хотя часто очень горько грустя. Мало того, в этом смысле он до того дошел, что его никто не мог ни удивить, ни испугать, и это даже в самой ранней своей молодости. Явясь по двадцатому году к отцу, положительно в вертеп грязного разврата, он, целомудренный и чистый, лишь молча удалялся, когда глядеть было нестерпимо, но без малейшего вида презрения или осуждения кому бы то ни было. Отец же, бывший когда-то приживальщик, а потому человек чуткий и тонкий на обиду, сначала недоверчиво и угрюмо его встретивший (“много, дескать, молчит и много про себя рассуждает”), скоро кончил, однако же, тем, что стал его ужасно часто обнимать и целовать, не далее как через две какие-нибудь недели, правда с пьяными слезами, в хмельной чувствительности, но видно, что полюбив его искренно и глубоко, и так, как никогда, конечно, не удавалось такому, как он, никого любить.

Да и все этого юношу любили, где бы он ни появился, и это с самых детских даже лет его. Очутившись в доме своего благодетеля и воспитателя, Ефима Петровича Поленова, он до того привязал к себе всех в этом семействе, что его решительно считали там как бы за родное дитя. А между тем он вступил в этот дом еще в таких младенческих летах, в каких никак нельзя ожидать в ребенке расчетливой хитрости, пронырства или искусства заискать и понравиться, уменья заставить себя полюбить. Так что дар возбуждать к себе особенную любовь он заключал в себе, так сказать, в самой природе, безыскусственно и непосредственно. То же самое было с ним и в школе, и однако же, казалось бы, он именно был из таких детей, которые возбуждают к себе недоверие товарищей, иногда насмешки, а пожалуй, и ненависть. Он, например, задумывался и как бы отъединялся. Он с самого детства любил уходить в угол и книжки читать, и однако же и товарищи его до того полюбили, что решительно можно было назвать его всеобщим любимцем во всё время пребывания его в школе. Он редко бывал резв, даже редко весел, но все, взглянув на него, тотчас видели, что это вовсе не от какой-нибудь в нем угрюмости, что напротив он ровен и ясен. Между сверстниками он никогда не хотел выставляться. Может по этому самому он никогда и никого не боялся, а между тем мальчики тотчас поняли, что он вовсе не гордится своим бесстрашием, а смотрит так, как будто и не понимает, что он смел и бесстрашен. Обиды никогда не помнил. Случалось, что через час после обиды он отвечал обидчику или сам с ним заговаривал с таким доверчивым и ясным видом, как будто ничего и не было между ними вовсе. И не то чтоб он при этом имел вид, что случайно забыл или намеренно простил обиду, а просто не считал ее за обиду, и это решительно пленяло и покоряло детей. Была в нем одна лишь черта, которая во всех классах гимназии, начиная с низшего и даже до высших, возбуждала в его товарищах постоянное желание подтрунить над ним, но не из злобной насмешки, а потому, что это было им весело. Черта эта в нем была дикая, исступленная стыдливость и целомудренность. Он не мог слышать известных слов и известных разговоров про женщин. Видя, что “Алешка Карамазов”, когда заговорят “про это”, быстро затыкает уши пальцами, они становились иногда подле него нарочно толпой и, насильно отнимая руки от ушей его, кричали ему в оба уха скверности, а тот рвался, спускался на пол, ложился, закрывался, и всё это не говоря им ни слова, не бранясь, молча перенося обиду. Под конец, однако, оставили его в покое и уже не дразнили “девчонкой”, мало того, глядели на него в этом смысле с сожалением. Кстати, в классах он всегда стоял по учению из лучших, но никогда не был отмечен первым.

Когда умер Ефим Петрович, Алеша два года еще пробыл в губернской гимназии. Неутешная супруга Ефима Петровича, почти тотчас же по смерти его, отправилась на долгий срок в Италию со всем семейством, состоявшим всё из особ женского пола, а Алеша попал в дом к каким-то двум дамам, которых он прежде никогда и не видывал, каким-то дальним родственницам Ефима Петровича, но на каких условиях, он сам того не знал. Характерная тоже, и даже очень, черта его была в том, что он никогда не заботился, на чьи средства живет. Но эту странную черту в характере Алексея, кажется, нельзя было осудить очень строго, потому что всякий, чуть-чуть лишь узнавший его, тотчас, при возникшем на этот счет вопросе, становился уверен, что Алексей непременно из таких юношей вроде как бы юродивых, которому попади вдруг хотя бы даже целый капитал, то он не затруднится отдать его по первому даже спросу, или на доброе дело, или, может быть, даже просто ловкому пройдохе, если бы тот у него попросил. Да и вообще говоря, он как бы вовсе не знал цены деньгам, разумеется не в буквальном смысле говоря. Когда ему выдавали карманные деньги, которых он сам никогда не просил, то он или по целым неделям не знал, что с ними делать, или ужасно их не берег, мигом они у него исчезали. Петр Александрович Миусов, человек насчет денег и буржуазной честности весьма щекотливый, раз, впоследствии, приглядевшись к Алексею, произнес о нем следующий афоризм: “Вот, может быть, единственный человек в мире, которого оставьте вы вдруг одного и без денег на площади незнакомого в миллион жителей города, и он ни за что не погибнет и не умрет с голоду и холоду, потому что его мигом накормят, мигом пристроят, а если не пристроят, то он сам мигом пристроится, и это не будет стоить ему никаких усилий и никакого унижения, а пристроившему никакой тягости, а, может быть, напротив почтут за удовольствие”. »

Читайте также:
Уроки Достоевского по роману Преступление и наказание: сочинение

Алексей вдруг, не кончив курс в гимназии, оставил своих «теток» и приехал неожиданно в Скотопригоньевск к отцу. Здесь он отыскал могилу своей матери, пожил молча и опять же вдруг объявил вечно пьяному Федору Павловичу, что поступает в монастырь послушником. В связи с этим внезапным решением своего героя Повествователь как бы вынужден конкретизировать и его внешний портрет, и характер: «Может быть, кто из читателей подумает, что мой молодой человек был болезненная, экстазная, бедно развитая натура, бледный мечтатель, чахлый и испитой человечек. Напротив, Алеша был в то время статный, краснощекий, со светлым взором, пышущий здоровьем девятнадцатилетний подросток. Он был в то время даже очень красив собою, строен, средне-высокого роста, темно-рус, с правильным, хотя несколько удлиненным овалом лица, с блестящими темно-серыми широко расставленными глазами, весьма задумчивый и по-видимому весьма спокойный. Скажут, может быть, что красные щеки не мешают ни фанатизму, ни мистицизму; а мне так кажется, что Алеша был даже больше чем кто-нибудь реалистом. О, конечно в монастыре он совершенно веровал в чудеса, но, по-моему, чудеса реалиста никогда не смутят. Скажут, может быть, что Алеша был туп, не развит, не кончил курса и проч. Что он не кончил курса, это была правда, но сказать, что он был туп или глуп, было бы большою несправедливостью. Просто повторю, что сказал уже выше: вступил он на эту дорогу потому только, что в то время она одна поразила его и представила ему разом весь идеал исхода рвавшейся из мрака к свету души его. Прибавьте, что был он юноша отчасти уже нашего последнего времени, то есть честный по природе своей, требующий правды, ищущий ее и верующий в нее, а уверовав, требующий немедленного участия в ней всею силой души своей, требующий скорого подвига, с непременным желанием хотя бы всем пожертвовать для этого подвига, даже жизнью. Хотя, к несчастию, не понимают эти юноши, что жертва жизнию есть, может быть, самая легчайшая изо всех жертв во множестве таких случаев, и что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку, хотя бы для того только, чтоб удесятерить в себе силы для служения той же правде и тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить — такая жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по силам. Алеша избрал лишь противоположную всем дорогу, но с тою же жаждой скорого подвига. Едва только он, задумавшись серьезно, поразился убеждением, что бессмертие и Бог существуют, то сейчас же естественно сказал себе: “Хочу жить для бессмертия, а половинного компромисса не принимаю”. Точно так же, если б он порешил, что бессмертия и Бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты (ибо социализм есть не только рабочий вопрос или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, не для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю). Алеше казалось даже странным и невозможным жить по-прежнему. Сказано: “Раздай всё и иди за мной, если хочешь быть совершенен”. Алеша и сказал себе: “Не могу я отдать вместо “всего” два рубля, а вместо “иди за мной” ходить лишь к обедне”. Из воспоминаний его младенчества, может быть, сохранилось нечто о нашем подгородном монастыре, куда могла возить его мать к обедне. Может быть подействовали и косые лучи заходящего солнца пред образом, к которому протягивала его кликуша мать. Задумчивый он приехал к нам тогда, может быть, только лишь посмотреть: всё ли тут или и тут только два рубля, и — в монастыре встретил этого старца. »

Речь идет о старце Зосиме, который стал духовным наставником, Учителем Алеши, укрепил в его душе те силы, которые помогают ему преодолевать «карамазовщину», находить ориентиры в жизни. В этом «первом романе» Алексей Карамазов находится несколько в тени своих братьев Ивана и Дмитрия. Он зачастую выступает в роли исповедника и их, и отца, и многих других персонажей романа вплоть до Грушеньки Светловой и Ракитина. Для образа самого Алексея очень важна сцена его разговора с Иваном в трактире, когда Алеша, «божий человек», на вопрос брата о том, что надо сделать с помещиком, затравившем собаками маленького мальчика, ответил: «Расстрелять. » Важное место занимает Алексей в сюжетной линии, связанной с темой «Дети». Первый роман заканчивается символической сценой у камня, где Алеша, окруженный маленькими товарищами умершего Илюши Снегирева, произносит «речь» и призывает мальчиков: «Будем, во-первых, и прежде всего добры, потом честны, а потом — не будем никогда забывать друг о друге. »

Между прочим, здесь, на финальных страницах первого романа, Алексей выглядит совершенно не так, как в начале: «. он сбросил подрясник и носил теперь прекрасно сшитый сюртук, мягкую круглую шляпу и коротко обстриженные волосы. Всё это очень его скрасило, и смотрел он совсем красавчиком. Миловидное лицо его имело всегда веселый вид, но веселость эта была какая-то тихая и спокойная. »

Всего в течение нескольких дней романного действия Алеше выпало пережить смерть своего духовного наставника старца Зосимы, убийство отца, арест брата Дмитрия, сумасшествие брата Ивана, самоубийство Смердякова, смерть Илюши Снегирева. Все эти испытания обостряют момент выбора, перед которым стоит этот герой — между верой и «карамазовщиной». Вместе с тем, как раз Алексей противостоит в романе «карамазовщине» отца и Дмитрия, атеизму Ивана, и вообще он в мрачный и суетный мир Скотопригоньевска вносит свет Высшей Силы. Недаром окружающие называют его «ангелом» и «херувимом».

Читайте также:
Красота человеческого поступка: сочинение

В опубликованном дневнике А.С. Суворина есть такая запись о Достоевском: «Тут же он сказал, что напишет роман, где героем будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь и сделать революционером. Он совершил бы политическое преступление. Его бы казнили. » Умные читатели еще на первых страницах романа могли прочесть-промыслить такой исход жизни-судьбы младшего из братьев, вдумавшись в слова, что если бы Алеша «порешил, что бессмертия и Бога нет, то сейчас бы пошел в атеисты и в социалисты», и в его ответ Ивану про казнь помещика-самодура. Знаменательно, что во втором романе, через 13 лет, Алеша достиг бы как раз возраста Иисуса Христа. Несомненно, в продолжении романа получила бы развитие и линия, связанная с зарождением любви между Алешей и Лизой Хохлаковой.

Алеша Карамазов в мире Достоевского, наряду с Иваном Петровичем («Униженные и оскорбленные») и князем Мышкиным («Идиот»), — один из самых «светлых» героев, «положительно прекрасный человек». Его имя и отдельные моменты судьбы связывают его с житийным героем — святым Алексеем человеком Божиим, в честь которого был назван и последний сын Достоевских, Алексей, умерший в мае 1878 г. Фамилия Карамазовых составлена из тюркского «кара» — черный и русского «мазать», и, возможно, если помнить о замышляемом «террористическом» будущем Алексея, недаром созвучна фамилии террориста-народника Д.В. Каракозова, совершившего в 1866 г. покушение на царя.

Алеша Карамазов: сочинение

Сейчас 3898 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Новости сайта

16.05.2021 – на Форуме сайта закончена работа по написанию сочинений 9.2 по сборнику С.Ю.Ивановой “ОГЭ-2021” Подробнее >>

08.03.2021 – На форуме сайта завершена работа над сочинениями по сборнику текстов ЕГЭ 2020 года под редакцией С.Ю.Ивановой. Подробнее >>

01.03.2021 – На сайте завершена работа по написанию сочинений по текстам ОГЭ 2020 с сайта ФИПИ. Подровбнее >>

07.02.2021 – На Форуме сайта закончена работа по написанию сочинений по сборнику С.Ю.Ивановой “Сдавай ЕГЭ на все 100!” Ссылка >>

27.12.2020 – Друзья, многие материалы на нашем сайте заимствованы из книг самарского методиста Светланы Юрьевны Ивановой. С этого года все ее книги можно заказать и получить по почте. Она отправляет сборники во все концы страны. Вам стоит только позвонить по телефону 89198030991.

31.12.2019 – На форуме сайта закончилась работа по написанию сочинений 9.3 по сборнику тестов к ОГЭ 2020 года под редакцией И.П.Цыбулько”. Подробнее >>

10.11.2019 – На форуме сайта закончилась работа по написанию сочинений по сборнику тестов к ЕГЭ 2020 года под редакцией И.П.Цыбулько. Подробнее >>

20.10.2019 – На форуме сайта начата работа по написанию сочинений 9.3 по сборнику тестов к ОГЭ 2020 года под редакцией И.П.Цыбулько. Подробнее >>

20.10.2019 – На форуме сайта начата работа по написанию сочинений по сборнику тестов к ЕГЭ 2020 года под редакцией И.П.Цыбулько. Подробнее >>

20.10.2019 – Друзья, многие материалы на нашем сайте заимствованы из книг самарского методиста Светланы Юрьевны Ивановой. С этого года все ее книги можно заказать и получить по почте. Она отправляет сборники во все концы страны. Вам стоит только позвонить по телефону 89198030991.

Уважаемые гости! Друзья, до экзаменов остается совсем немного времени. Предлагаем вам воспользоваться нашим ВИП-разделом, где ваши работы будут закрыты от любопытных взглядов. Кстати, цена на месяц в условиях пандемии руководством сайта снижена. Заходите в ВИП-раздел, выставляйте свои сочинения как по литературе, так и по русскому языку. Мы проверим столько ваших работ, сколько вы напишите. Ждем вас в ВИП-разделе. Мы поможем вам! Подробнее >>

  • Обсуждения
  • Категории
  • Теги
  • Пользователи
  • Значки
  • Войти

    Здравствуйте!
    Проверьте, пожалуйста!

    Исходный текст.
    (1)В речи героя Достоевского Алеши Карамазова были слова, на которые я раньше внимания не обращал, а теперь задумался над ними:
    (2)«Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома. (3)Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрасное святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспоминание и есть».
    (4)Он призывает мальчиков помнить вот эту минуту, когда они чувствовали себя хорошими. (5)Потому что это воспоминание всегда будет помогать им, как бы жизнь ни ожесточила, ни озлобила их. (6)Алеша Карамазов считает, что одно такое воспоминание может удержать человека от дурного.
    (7)При этом Алеша ничего не требует, ничего не проповедует, значит, и спорить в этом смысле с ним не о чем; высмеивать его уверенность – сколько угодно, занятие соблазнительное для некоторых умов и легкое, поскольку Алеша пользуется тут выражениями беззащитно-высокими, торжественными, умиленными, все так, но совершает он при всем при этом великое с точки зрения педагогики дело – он душевную, возвышенную минуту называет, очерчивает, выделяет, закрепляет в памяти, превращает для мальчиков в воспоминание. (8)И не просто в воспоминание о чем-то приятном, а в нравственно-сформулированное, определенное напоминание: вот каким ты был прекрасным.
    (9)Нет, не может такое доброе воспоминание идти во вред, лучше бы иметь его, чем перебирать в своем прошлом лишь запреты, стыд, раскаянье. (10)То счастье и удовлетворение собой, о котором говорил Достоевский, оно обязывает душу. (11)Оно возбуждает ощущение счастья от хорошего поступка во имя людей или отдельного чело¬века, и это ощущение хочется повторить, оно придает силы, наполняет смыслом жизнь и именно обязывает душу.
    (12)Для меня, человека, не сведущего в педагогике, это было открытием. (13)И я стал проверять его, прикладывая к своей жизни и к жизни близких людей.
    (14)Мне приходили на ум и другие люди, которые умудрялись, несмотря на все удары жизни, оставаться человечными, стойкими в своей доброте. (15)Больше, чем других, настигали их разочарования, обиды, несправедливости. (16)И все же они не поддавались злобе, цинизму, унынию. (17)Что помогало им, что поддерживало их дух? (18)Что обязывало их душу сохранять доброту, когда казалось это так невыгодно, когда все было против? (19)Я никогда до конца не мог разобраться в том, как это происходит. (20)И вот теперь я стал думать, что, может, им помогало какое-то воспоминание, принесенное из детства? (21)Может, они посещали свое детство, и оно прибавляло им силы? (22)Может, там хранятся наши запасы безошибочной любви, доброты, радости, веры в будущее.
    (По Д.А. Гранину)

    Сочинение.
    В современном обществе, где так много насилия и жестокости,трудно сохранить в себе чувство жалости и сострадания. За свою жизнь человек сталкивается с многими трудностями. Кто-то не в силах справиться с ударами судьбы, а кто-то в любой ситуации остается самим собой.
    Проблему сохранения человечности в самых жестоких жизненных условиях поднимает в своем тексте современный русский писатель Д.А.Гранин. Сталкиваясь с грубостью и невежеством других людей, трудно оставаться добрым и отзывчивым человеком.
    В начале текста автор размышляет над словами Алеши Карамазова о значении воспоминаний детства для человека. только “воспоминания всегда будут помогать людям, как бы мир ни ожесточил, ни озлобил их”. Действительно, характер человека формируется именно в детские годы, когда никакие проблемы окружающего мира не волновали их.Воспоминания, наполненные добротой и любовью,всегда помогут сохранить человечность.
    Далее Д.А.Гранин пишет о людях, которые умудрялись” несмотря на все удары судьбы, оставаться человечными, стойкими в своей доброте”.Возможно,”им помогало какое-то воспоминание, принесенное из детства. В самом деле,в жизни люди сталкиваются со многими проблемами, справиться с которыми им помогает память о счастливых детских годах.
    Таким образом, авторская позиция вполне понятна – людям, попадавшим в тяжелые жизненные ситуации, оставаться самими собой и сохранить доброту помогали воспоминания из детства. Я полностью согласна с мнением автора в том, что память детства хранит в себе запасы любви, доброты, радости,веры в будущее, без которых наше общество просто померкло.
    Герой романа Л.Н,Толстого “Война и мир” Петя Ростов, оказавшись на войне, проявляет доброту, понимание и желание помочь своим товарищам. Только благодаря детским воспоминаниям о родном доме, война не смогла ожесточить молодого человека.
    Сохранить в себе высоконравственные качества удалось и герою романа И.А.Гончарова “Обломов”. Счастливые детские годы не дают Илье Ильичу ожесточиться, помогают сохранить в сердце радость и веру в счастливую жизнь.
    С помощью данного текста автор заставляет нас задуматься о значении детских воспоминаний во взрослой жизни. Память о детстве несет не только радостные воспоминания, но и помогает в различных жизненных ситуациях сохранить милосердие, понимание и любовь к близки.

    Сочинения-рассуждения по русскому языку (ЕГЭ): В речи героя Достоевского Алёши Карамазова были слова, на которые я раньше внимании не обращал . Д.А.Гранин (сочинение)

    (1)В речи героя Достоевского Алёши Карамазова были слова, на которые я раньше внимании не обращал, а теперь задумался над ними:

    (2)«3найте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, особенно вынесенное ещё из детства, из родительского дома. (3)Вам много говорят про воспитание ваше, а вот какое-нибудь прекрасное святое воспоминание, сохраненное с детства, может быть, самое лучшее воспоминание и есть».

    (4)Он призывает мальчиков помнить эту минуту, когда они чувствовали себя хорошими. (5)Потому что это воспоминание всегда будет помогать, как бы мир ни ожесточил, ни озлобил их. (6)Алёша Карамазов считает, что такое воспоминание может удержать человека от дурного.

    (7)При этом Алёша ничего не требует, ничего не проповедует, значит, и спорить в этом смысле с ним не о чем; высмеивать его уверенность – занятие соблазнительное для некоторых умов и лёгкое, поскольку Алёша пользуется тут выражениями беззащитно-высокими, торжественными, умиленными, все так, но совершает он при всем при этом великое с точки зрения педагогики дело: он душевную, возвышенную минуту называет, очерчивает, выделяет, закрепляет в памяти, превращает для мальчиков в воспоминание. (8)И не просто в воспоминание о чём-то приятном, а в нравственно сформулированное, определённое напоминание: вот каким ты был прекрасным…

    (9)Нет, не может такое доброе воспоминание идти во вред, лучше бы иметь его, чем перебирать в своём прошлом лишь запреты и раскаяние. (10)То счастье и удовлетворение собой, о котором говорил Достоевский, обязывает душу. (11)Оно возбуждает ощущение счастья от хорошего поступка во имя людей или отдельного человека, и это ощущение хочется повторить, оно придаёт силы, наполняет смыслом жизнь и именно обязывает душу.

    (12)Для меня, человека, не сведущего в педагогике, это было открытием. (13)И я стал проверять его, прикладывая к своей жизни и к жизни близких людей.

    (14)Мне приходили на ум и другие люди, которые умудрялись, насмотри на удары жизни, оставаться человечными, стойкими в своей доброте. (15)Больше, чем других, настигали их разочарования, обиды, несправедливости. (16)И всё же они не поддавались злобе, цинизму, унынию. (17)Что помогало им, что поддерживало их дух? (18)Что обязывало их душу сохранять доброту, когда казалось это так невыгодно, когда всё было против? (19)Я никогда до конца не мог разобраться в том, как это происходит. (20)И вот теперь я стал думать, что, может, им помогало какое-то воспоминание, принесённое из детства? (21)Может, они посещали своё детство и оно прибавляло им силы? (22)Может, там хранятся наши запасы безошибочной любви, доброты, радости, веры в будущее

    *Даниил Александрович Гранин (род. в 1919 г.) — современный русский писатель.

    Сизый Александр (группа 3 уровня)

    В раннем детстве многие из нас живут в мире любви и доброты, но, повзрослев, из-за различных обстоятельств мы сталкиваемся со злобой, агрессией, цинизмом.
    В данном для анализа тексте Даниил Алексеевич Гранин поднимает проблему сохранения доброты во взрослой жизни.
    Эта проблема актуальна в современном мире, так как именно сейчас у большинства людей меняются приоритеты, и материальное благополучие вместе с карьерным ростом становятся на первое место, а простая доброта уходит на второй план.
    На примере рассуждений главного героя мы видим, что, взрослея, сложно сохранить доброту и оставаться человечным. Также в тексте раскрывается восхищение Д.А. Гранина людьми, которые не поддавались злу, несмотря на все сложные обстоятельства.
    Автор считает, что очень важно сохранить доброту, ведь она поможет нам противостоять всем ударам взрослой жизни. Отмечает, что воспоминания из детства нам помогают в трудную минуту, потому что в них хранятся запасы радости, счастья и веры в будущее.
    Я полностью согласен с автором, потому что доброта приносит радость не только окружающим людям, но и самому человеку. Без добра жизнь несчастна.
    Среди художественных произведений проблема доброты встречается в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Сила добра, человеческая сила, которую воплощает в себе Иешуа, в том, что он видит душу другого, понимает его и старается ему помочь. Именно этим прежде всего поражает Пилата арестант. Иешуа совершил величайшее чудо: дал место в своей душе человеку, который угрожает его жизни. И что-то повернулось в душе Пилата. И с этого момента начинается его перерождение.
    Также в рассказе «Бедные родственники» Л. Улицкой говорится о добром поступке простой женщины. Ася, бедная и слабоумная женщина, деньги и вещи, полученные ею от Анны Марковны, родственницы, регулярно отдаёт полупарализованной старухе. Она относит деньги больной старухе только ради одного «спасибо»; делает это тайно и получает удовольствие от того, что кому-то нужна.
    Сделав добро, человек сам становится лучше, чище, светлее. Если мы будем внимательны к любому человеку, будь то случайный попутчик, бродяга, друг – это и будет проявление доброты. А доброта, как известно, спасёт мир.

    Тэн Виктория (группа 3 уровня)

    Наша жизнь представляет собой череду событий. Ежедневно мы сталкиваемся с трудностями. Но, несмотря на все жизненные сложности и удары судьбы, мы должны оставаться человечными и не забывать о доброте.

    В данном для анализа тексте автор поднимает проблему сохранения доброты во взрослой жизни.
    Эта проблема особенно актуальна в наши дни, так как в современном обществе изменились ценности. На первый план выходят карьера и удовлетворение собственных потребностей. Именно поэтому люди стали черствее и жестче.

    Рассуждая над проблемной, Д.А.Гранин в своем тексте показывает нам то, как важно “оставаться человечными, стойкими в своей доброте”. Герой считает, что люди “не поддались злобе, цинизму, унынию” благодаря воспоминаниям о детстве. Именно они дают нам силы и веру в будущее.

    Автор считает, что сохранить доброту, сострадание очень сложно, потому что часто человек сталкивается с такими жизненными ситуациями, после которых пропадает вера в хорошее и прекрасное. Также, по мнению автора, неисчерпаемым источником доброты и позитива является наше детство, воспоминания о нем.

    Я полностью согласна с позицией автора. Действительно, доброе отношение ко всему, что нас окружает очень важно для нас самих. Доброта помогает нам сохранить человечность, она спасает нашу душу.

    В подтверждение слов автора и своей позиции приведу в пример произведение И.Р.Солженицына “Матрёнин двор”. Главная героиня Матрёна очень добрая, простая женщина. Она готова сделать все для блага других. Даже несмотря на то, что люди относятся к ней плохо, презрительно, она продолжает совершать добрые поступки. С малых лет и до самой зрелости она не забыла о доброте.

    Также приведу в пример произведение Л.Н.Толстого “Война и мир”. Ростовых можно назвать эталоном семьи. Благодаря графу и графине дети выросли хорошими людьми. На протяжении всей жизни оставаться такими им помогала память о детстве.

    В заключение хочу сказать, что, несмотря на трудности, мы должны постараться сохранить в себе доброту и благородство. Это очень важно как для нас самим, так и для окружающих.

    Зайнутдинов Адель (группа 3 уровня)

    Детство играет очень важную роль в судьбе каждого человека. Оно является самым светлым ярким и незабываемым периодом жизни. Именно поэтому очень важно сохранять в памяти моменты детства.

    В данном для анализа тексте автор поднимает проблему влияния детских воспоминаний на судьбу человека.

    Д. А. Гранин с помощью главного героя размышляет над словами персонажа Достоевского, Алексея Карамзова. Алёша утверждает, что воспоминания из детства приносят только пользу человеку и предохраняют его от «дурного». Для главного героя это стало неожиданным открытием. Впоследствии он стал проверять это знание на себе и на судьбе своих близких. «И вот теперь я стал думать, что, может, им помогало какое-то воспоминание, принесённое из детства?»

    Автор считает, что памятные моменты из детства поддерживают человека и помогают ему пережить тяжёлые этапы жизни. Они пробуждают в нём такие чувства, как доброта и отзывчивость, которые предают людям человечность по отношению к другим.

    Я полностью согласен с автором. Действительно, детские воспоминания оказывают огромное влияние на человека. Они вносят в его жизнь счастье, беззаботность и радость. Именно поэтому воспоминания о детстве – это самое дорогое, что есть у человека.

    В качестве аргумента приведу произведение Л. Н. Толстого «Детство». Главный герой повести, вспоминая свое детство, пишет о том, как шутил со своим учителем, как бегал с друзьями по имению, играя в охотников. С печалью он рассказывает о том, как умерла его мать… Автор задается вопросом: « Вернутся ли когда-нибудь та свежесть, беззаботность, потребность любви и сила веры, которыми обладаешь в детстве?

    Таким образом, каждый человек должен хранить в себе детские воспоминания, так как они наполняют его душу особым теплом.

    “Алеша Карамазов – герой на все времена” (урок литературы)

    Тема: «Алеша Карамазов – герой на все времена» (по материалам фрагмента «Мальчики» романа Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы»)

    Класс: 7

    Тип урока: комбинированный урок.

    Цели:

    • Цель учителя: формировать умение характеризовать героя литературного произведения путем современной интерпретации образа.
    • Цель учащихся: научиться анализировать героя литературного прозаического произведения новым способом.

    Планируемые результаты:

    Личностные:

    • усваивать гуманистические и традиционные ценности российского общества и культуры;
    • формировать осознанное и доброжелательное отношение к другому человеку, его мнению, уважения к труду;
    • прогнозировать оценки одних и тех же ситуаций с позиций разных людей;
    • учиться замечать и признавать расхождения своих поступков со своими заявленными позициями, взглядами, мнениями.

    Метапредметные:

    • формулировать учебную тему;
    • определять основные действия, ориентированные на достижение учебной задачи;
    • осуществлять самостоятельную деятельность;
    • адекватно оценивать результат проделанной работы.
    • самостоятельно предполагать, какая информация нужна для решения предметной учебной задачи, состоящей из нескольких шагов;
    • ориентироваться в своей системе знаний и осознавать необходимость нового знания;
    • выполнять учебно-познавательные действия: операция анализа, синтеза, сравнения, классификации, выстраивать логическую цель рассуждения;
    • делать выводы на основе действий анализа, сравнения.
    • доносить свою позицию до других, владея приёмами монологической и диалогической речи;
    • оформлять свои мысли в устной и письменной речи с учетом своих учебных речевых ситуаций;
    • слушать других, пытаться принимать другую точку зрения, быть готовым изменить свою точку зрения;
    • организовывать учебное взаимодействие, работать в группах.

    Предметные:

    • уметь характеризовать литературного героя с помощью различных методов (анализ, моделирование, наблюдение);
    • формулировать собственное мнение о герое, его качествах и поступках.

    Оборудование:

    • Учебник литературы (7 класс, под ред. Г. И. Беленького).
    • Слайд-презентация.
    • Доска.

    Методический комментарий: Урок является предпоследним в изучении данного произведения, так как для анализа героя путем современной интерпретации образа необходимо хорошо ориентироваться в сюжетном и идейном пространстве произведения. Особое внимание на уроке уделяется созданию проблемной беседы, в ходе которой ребята выражают свою точку зрения, видят различные мнения, а главное размышляют, думают над проблемой, вопросами.

    Ученики до этого не работали в таком формате, т.е. анализ системы персонажей происходил традиционным образом: характеристика внешности героя, его социального положения, а затем рассмотрение поступков, черт характера персонажа. Так работали с героями мальчиками, но Алеша Карамазов – идейный персонаж, мыслитель, деятель, поэтому захотелось представить его в многоплановом анализе.

    С понятием «благотворительность» на уроках литературы и русского языка до этого дети не знакомились (но на классных часах мы с ребятами поднимаем эту тему, неоднократно помогаем местным приютам для животных, собирая корм). Было интересно узнать, что дети понимают под этим словом и как смогут связать с героем XIX века. В дальнейшем планируются подобные уроки, связанные с этой темой, хотелось бы увидеть самостоятельную деятельность в данном вопросе (написание эссе, сочинения, разработка проектов, организация помощи).

    Технологическая карта урока

    Этап урока и его цель

    Деятельность педагога

    Связь ритуальных и противоположных им жестов персонажей романа Ф.М. Достоевского «Бесы» с его проблематикой

    Рубрика: Филология, лингвистика

    Статья просмотрена: 294 раза

    Библиографическое описание:

    Нелипа, Е. Е. Связь ритуальных и противоположных им жестов персонажей романа Ф.М. Достоевского «Бесы» с его проблематикой / Е. Е. Нелипа. — Текст : непосредственный // Молодой ученый. — 2010. — № 4 (15). — С. 200-203. — URL: https://moluch.ru/archive/15/1375/ (дата обращения: 19.10.2021).

    Ф.М. Достоевский, для которого в центре романного мира находится герой и его характеристики, внимателен ко всем его проявлениям – не только внутренним (эмоциям, чувствам, состояниям, мыслям), но и внешним. Так, создавая портреты персонажей, писатель обращал внимание на различные детали их внешнего облика – к примеру, важен был цвет глаз героя: «наибольшей типологической близостью отличаются голубоглазые герои Достоевского, взгляд которых наделен светосносно-лучистой энергией духовного видения» [8, с. 113]. Не менее важна для писателя и невербальная коммуникация в целом как «значимый феномен художественного мира» [8, с. 116], который «фокусирует внимание читателя на интонации, мимике, позах и жестах героев» [8, с. 117].

    «Изучая человека, Достоевский не ограничивал себя тем, что происходит внутри души героя, – он всегда доводил свое художественное исследование до внешнего дела, до поступка, подготовленного и мотивированного психическими переживаниями, связанными с определенными убеждениями, доходящими порой до мании» [8, с. 117]. Потому так велика роль внешнего поведения личности – в его связи с внутренним состоянием, с характером персонажа в целом, его миропониманием и мироотношением. Пластика героев, наряду с этим, «находится в сложной зависимости от содержания сцены, образа, высказывания, поясняет их, зачастую становится их знаком» [1, с. 196], наполненным внутренним содержанием, имеющим символический характер.

    Одна из наиболее выразительных форма пластики романных персонажей – это их жесты. А.Л. Ренанский отмечает, используя широкое понимание «жеста», что его «функции изначально двойственны: с одной стороны, он моделирует структуру мира, с другой – внутренние процессы человеческого микрокосма, участвуя с первостепенной важностью в создании сложного символического языка» [8, с. 117] романов Достоевского. Жесты персонажей являются у писателя говорящими, воплощая собой характерный для него принцип изображения характеров, свойственный драматургии, где актуализируются все внешние проявления героев, что во многом находится в соответствии с художественной манерой Н.В. Гоголя, использующего «жесты-рефрены».

    Однако работ, посвященных данным формам поведения персонажей Достоевского, существует очень мало. Это статья И.З. Белобровцевой [2], где выделяются «неуместные» и «невольные» жесты персонажей; работы Р.Г. Назирова [6], в которых характеризуются пространственные перемещения героев и часть их жестов («жестов милосердия»); статья А.Л. Ренанского [8], описывающая распространенные в произведениях Достоевского визуальные акты персонажей. Недавно появилось актуальное, глубокое и интересное диссертационное исследование С.Б. Пухачева [7], которое посвящено поэтике жестового поведения («жест» понимается исследователем широко, и в работе описываются различные области невербальной семиотики – мимика, жест, взгляд, предметное и пространственное окружение героев) в романах пятикнижия Достоевского. Обширный материал в качестве предмета и объектов исследования в работе С.Б. Пухачева позволяет считать ее отправной точкой для дальнейшего детального изучения жестов персонажей Достоевского – к примеру, в отдельно взятом романе, где будет обращаться внимание на мельчайшие нюансы форм поведения (жестов) и их характеристики.

    В соответствии с этим, при обращении к роману «Бесы» изучение аспектов жестового поведения персонажей представляется актуальным. Жесты в романе не носят случайного характера: они тщательно подбираются и обдумываются автором. Среди всего их многообразия можно выделить две очень яркие и противопоставленные друг другу группы – это ритуальные жесты и те, что им противоположны.

    Ритуальные, религиозные жесты определены христианской традицией для поведения верующего человека, и их совершение можно увидеть во время молитв и церковных богослужений, а также на иконах и картинах религиозной тематики. Они немногочисленны в романе «Бесы». К ним относятся, к примеру, нечасто встречающиеся в романе «земные поклоны», «преклонение колен», «сложение рук». Жест «поклона» принят в православии – верующие кладут земной поклон пред святынями с благоговением и почтением, выражая так свое смирение перед Всевышним и Его волей. В романе Марья Тимофеевна говорит Шатову: «Стала я с тех пор на молитве, творя земной поклон, каждый раз землю целовать, сама целую и плачу» [4, с.177] – она поклоняется Богоматери как матушке сырой земле, кормилице и защитнице; Лиза «благоговейно положила три земных поклона» [4, с. 374] иконе Богородицы.

    «Преклонение колен» в строгом религиозном, ритуальном значении можно увидеть в романе лишь в двух сценах – Марья Тимофеевна, придя в церковь, где стояла на службе Варвара Петровна, «опустилась там на колени» [4, с. 186]; Лиза «упала на колени» перед оскверненной иконой [4, с. 374] – трудно судить, было ли в этих жестах больше официальной ритуальности или пламенного чувства, подвигающего верующих в мольбе преклонять колени перед святым образом. Кроме того, Шатов во время родов жены «упал на колена, бессознательно повторяя» [4, с. 667] имя своей жены – он не молился Богу, но в этом жесте и в том, что, услышав крик родившегося ребенка, герой «перекрестился» [4, с. 667], можно эту мольбу и бессознательное обращение к Богу почувствовать.

    Жест «сложение рук» используется верующими во время молитвы, и его можно увидеть на Серафимо-Дивеевской иконе Богоматери «Умиление» и в написанных на религиозную тему живописных полотнах – к примеру, на картинах Г. Гольбейна-мл. «Мадонна» и Рембрандта «Жертвоприношение Мануа и его жены». Этот жест говорит о смирении верующего пред волей Бога и об обращенной к Богу мольбе. Именно в таком значении данный жест используется персонажами «Бесов», только мольбу они не обращают к Богу, а к человеку. Например, Марья Тимофеевна, увидев Ставрогина, вошедшего в гостиную Варвары Петровны, «поднялась ему навстречу» и «сложила, как бы умоляя его, пред собою руки» [4, с. 219]. Значение «религиозного» жеста также имеет «целование земли» и «иконы»: Шатов кричит Ставрогину «целовать землю, облив ее слезами» [4, с. 299], чтобы быть прощенным после всех его злодеяний. О «целовании земли» на молитве говорит и Лебядкина, считая землю, неслучайно в народе называемую матушкой и кормилицей, проявлением, ипостасью Богородицы. Молитвенному преклонению перед землей соответствует целование иконы – верующие «подходили» к святыне, «крестились и прикладывались к иконе» [4, с. 373].

    Данные жесты – «земные поклоны», «склонение головы», преклонение колен, наложение креста, «сложение рук», «целование земли» и «иконы», «поднятие рук» – являются ритуальными, молитвенными, они обусловлены христианской традицией. Противоположны им различные антиритуальные жесты. Например, молитвенный жест «поднятия рук» может превратиться в свою противоположность: «в исступлении «поднял руку над» [4, с. 355] Петром Степановичем Верховенский-старший: «Проклинаю тебя отсель моим именем!» [4, с. 355]. Священник простирает руку над верующими, чтобы перекрестить их, и корни этого ритуального жеста, означающего защиту и Божие покровительство, связаны, видимо, с почитаемым церковью праздником Покрова Богородицы. Он свидетельствует о заступничестве и защите Богоматерью, о спасении от бед и напастей. Простертая же в жесте проклятия рука имеет прямо противоположный смысл – вместо охранения, заступничества и защиты проклинаемому сулят всяческих бед и горестей. Следовательно, данный жест оказывается противоположным «религиозному».

    Переворачивается ритуальный жест «целования» в поведении Лямшина – в полиции он «целовал пол, крича, что недостоин целовать даже сапог стоящих перед ним сановников» [4, с. 753] – вместо иконы и «земли» перед нами «пол», а вместо ног (в Евангелие раскаявшаяся грешница умыла слезами ноги Иисуса) – «сапоги». Снижаются, доходя до антиритуальности, жесты «поклона» и «преклонения колен» [3] в следующих сценах: будучи ребенком, «клал земные поклоны, ложась спать и крестил подушку, чтобы ночью не умереть» [4, с. 117] Петр Верховенский – так происходит подмена молитвенного жеста утилитарным: персонаж крестился и кланялся только из страха смерти, считая, что выполнение ритуальных действий защитит его. У лжепророка Семена Яковлевича «человека четыре стояли на коленях» [4, с. 379], но этот жест был, скорее, внешне ритуальным, не имеющим в себе внутреннего содержания и чувств, свойственных верующим. «Вставание на колени» превращается в униженное «ползание» на них, когда Лямшин приходит в полицию и рассказывает об убийстве Шатова [4, с. 753], умоляя власти о снисхождении.

    Противоположен ритуальному в романе жест «подставленной щеки», не соответствующий евангельскому «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф, 5:7): применяющий этот жест при приветствии писатель Кармазинов «подставляет щеку» для «поцелуя». В этом жесте можно увидеть двойное переворачивание евангельского: во-первых, щека подставляется героем для поцелуя, а не для удара; во-вторых, благоговейным, смиренным и почтительным поцелуем верующие приникают не к щеке, а к руке священника либо к стопам (или краю одежды) изображенных на иконе святых.

    Противопоставленным по своему характеру и исполнению ритуальным жестам, обладающим плавностью и мягкостью, являются также распространенные в романе всевозможные резкие «дерганья», «хватания», «вскакивания» с места, «крутые повороты» и «отшатывания» от собеседника, вызванные иступленными или негативными чувствами. Наиболее яркие из них – разного рода «хватания», «укусы» и «удары». Противоположно ритуальному жесту «хватание за грудь» [4, с. 145] пьяным Лебядкиным хроникера, которого он не узнал, решив удержать незнакомца, чтобы выяснить, «друг или недруг» [4, с. 145] перед ним. Жест Лебядкина противопоставлен жесту на полотнах Рафаэля «Мадонна дель Грандука» и Мурильо «Мадонна с младенцем», знакомых Достоевскому из экспозиции Дрезденской картинной галереи – младенец на них держит ручку на груди матери, в чем выражается неразрывное их единство, помощь, защита и заступничество друг другу и всем верящим. Противопоставленные молитвенным и иконографическим, жесты «хватания» [3] чаще всего выражают исступленное состояние персонажей.

    Злоба и ярость овладели Ставрогиным, когда Верховенский попытался удержать его, не дать уйти, чтобы рассказать об «Иване-царевиче»: Николай Всеволодович «схватив за волосы левою рукой» [4, с. 474], ударил его. Примечательно, что Ставрогин «хватает» Верховенского «левой рукой» – в этом можно увидеть оппозицию полюсов «правый-левый»: «правый» на Руси традиционно трактуется как «правильный», «правдивый», «праведный», «левый» – как ложный, неверный. Правой рукой христиане крестятся, а левая сторона связывается в народном представлении с нечистой силой, с чертом (поэтому через левое плечо суеверно плюют, считая, что за ним стоит нечисть). И потому Ставрогин, «в бешенстве» (это слово семантически связано со словом «бес» – «быть в бешенстве» означает быть во власти «бесов») ударяющий «левой рукой» Верховенского, воспринимается сродни нечистой силе.

    Жест «укуса» – принадлежность типично животного, характерного для разъяренного зверя поведения, но, тем не менее, этот жест дважды появляется в романе: кусает Ивана Осиповича за ухо Ставрогин – «старичок вдруг почувствовал, что Nicolas, вместо того чтобы прошептать ему какой-нибудь интересный секрет, вдруг прихватил зубами и довольно крепко стиснул в них верхнюю часть его уха» [4, с. 69]. «Кусает в плечо» [4, с. 397] своего командира подпоручик – так переворачивается молитвенный и благоговейный жест, которым Младенец ласково приникает к плечу Богоматери на иконах типа «Умиление», Его голова располагается на уровне плеча или на нем на иконах типа «Одигитрия» и на картинах «Мадонна» Гольбейна, «Мадонна с младенцем» Мурильо, «Мадонна дель Грандука» и «Сикстинская Мадонна» Рафаэля.

    «Удар» – это, пожалуй, наиболее яркое проявление агрессивного, близкого к звериному поведения, и его часто можно встретить в романе «Бесы». Персонажи часто «ударяют себя в грудь», в чем-то убеждая или клянясь – горячась, кричал Лебядкин Варваре Петровне: «Сударыня, сударыня! Здесь, в этом сердце, накипело столько, столько, что удивится сам Бог, когда обнаружится на Страшном суде!» [4, с. 209]; «рыдая, ударял себя в грудь» [4, с. 499] Лембке, крича жене: «Наше супружество состояло лишь в том, что вы все время, ежечасно доказывали мне, что я ничтожен, глуп и даже подл, а я все время принужден был доказывать вам, что я не ничтожен, совсем не глуп и поражаю всех своим благородством» [4, с. 499]. «Удар себя в грудь» противоположен ритуальному жесту: на Серафимо-Дивееской иконе «Умиление» Богородица прижимает руки к груди виде креста (что символизирует защиту верующих, обращение молитвы к Богу), младенцы на картинах Мурильо «Мадонна с младенцем», Рафаэля «Мадонна дель Грандука» и «Мадонна под балдахином», Г. Гольбейна-мл. «Мадонна» держат руку на груди матери, обозначая свою неразрывную связь с Ней. В «Бесах» такой жест превращается в «удар».

    Рассмотренные «удары» – это жесты, совершаемые в отношении себя, но, наряду с этим, персонажи романа могут «ударить» и другого человека: «изо всей силы ударил по щеке» [4, с. 243] Ставрогина Шатов, а затем «изо всей силы ударил по щеке» [4, с. 634] Федька Петра Степановича. Одна из заповедей гласит: «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф, 5:7). В романе реакция на этот жест противоположна евангельской – Ставрогин усилием воли и рассудка «берет руки назад», сдерживаясь, «чтобы не убить» [4, с. 243] Шатова, а Верховенский теряет сознание и падает на пол, давая таким образом Федьке возможность убежать. Данный жест, являющийся выражением злобы («Не противься злому» (Мф, 5:7) – говорит Христос апостолам, давая им наставление в заповедях), в романе используется, скорее, чтобы «наказать» тех, к кому обращен. При этом он противоположен иконографическому: на иконах типа «Умиление» Младенец нежно приникает щекой к щеке Богородицы: «Богородица и Младенец Христос прильнули друг к другу ликами» [5, с. 221], в чем выражается «глубокая богословская идея: Богородица явлена нам не только как Мать, ласкающая Сына, но и как символ души, находящейся в близком общении с Богом» [5, с. 221]. Жест «удара по щеке» говорит нам об отсутствии и такого общения и, в целом, принадлежности персонажей к Божьему миру.

    Противоположны ритуальным изначально «религиозные», но превратившиеся в конкретных ситуациях исполнения в свою противоположность жесты – это «поднятие рук», «целование» (не «земли» и «иконы», а «пола» и «сапог»), «преклонение колен», «подставленная щека». Антитезой ритуальных, молитвенных жестов выступают всевозможные резкие, «дерганые» жесты, «хватания», «укусы» и «удары». Эти жесты более многочисленны у персонажей «Бесов», в отличие от ритуальных. Важность ритуального жеста как свидетельства нахождения в Божьем мире трудно переоценить. Потому большое количество противоположных жестов, характерных для персонажей-«бесов» и встречающихся у остальных как отражение охватившей весь городок атмосферы «бесовщины», говорит об отторгнутости от Бога, противопоставленности Его миру состояния, в котором пребывают или которому поддаются все персонажи. Это соответствует мыслям Достоевского о главнейшем для человека значении веры, заповедей и нравственных ценностей, о важности его нахождения с Богом.

    Итак, в целом использование жестового поведения не только способствует расширению и углублению образа персонажа, становясь дополнительным, несущим новые оттенки, средством раскрытия его характера, но и отражением идейного и проблемного полей романа «Бесы», где показана «бесовщина» как противостоящее гармонии, истине, высшим ценностям и добродетелям явление, охватившее весь городок.

    1. Бахтин, М.М. Проблемы поэтики Достоевского. / М.М. Бахтин. – М.: Сов. Россия, 1979. – 318с.
    2. Белобровцева И.З. Мимика и жест у Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. – Л., 1978. – Т. 3. – С. 195-205.
    3. Григорьева, С.А. Словарь языка русских жестов. / С.А. Григорьева. – М.: Яз. рус. культуры, 2001. – 254с.
    4. Достоевский, Ф.М. Бесы: Роман. – СПб.: Азбука-классика, 2005. – 832 с.
    5. Дунаев, М.М. Своеобразие русской религиозной живописи: очерки русской культуры ХII- ХХ вв./ М.М. Дунаев. – М.: Филология, 1997. – 221с.
    6. Назиров, Р.Г. Творческие принципы Достоевского. / Р.Г. Назиров. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 1982. – 160с.
    7. Пухачев С.Б. Поэтика жеста в произведениях Ф.М. Достоевского (на материале романов «Преступление и наказание», «Идиот», «Бесы», «Подросток», «Братья Карамазовы»): автореф.дис. на соиск.уч.степ. канд.филол.наук по спец. 10.01.01. Великий Новгород, 2006.
    8. Ренанский А.Л. Что вы думаете о поэтике Достоевского, MRS/MISS KWIC? // Достоевский и мировая культура. – № 21. – Спб., 2006. – С. 103-118.
    9. Сырица, Г.С. Поэтика портрета в романах Достоевского. /Г.С. Сырица. – М.: Прометей, 2007. – 286с.

    Жест и мимика у Ф.М. Достоевского

    Автор статьи: Абрамов Ф.А.

    Попытаемся выявить некоторые кинеситические характеристики, используемые Достоевским в романе «Преступление и наказание». Здесь можно обнаружить несколько ведущих жестовых мотивов, последовательно реализуемых в разных персонажах. Один из них — тема телесной тяжести и борьба с нею.
    С первых же страниц романа бросается в глаза обилие пьяных. Так или иначе, Достоевский обращает внимание на десятерых. Кроме того, отмечаются “пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время”, и ватага пьяных, которые появляются в кабаке во время разговора Раскольникова с Мармеладовым. Этот образ подаётся и в подчёркнуто гиперболизированном виде — одного пьяного “неизвестно почему и куда провозили… в огромной телеге, запряжённой огромной ломовой лошадью” (6; 7). По отдельности жестовое поведение пьяных никак не маркируется, но концентрируется в фигуре толстого и огромного человека, в сибирке и с седой бородой, который вдруг начинал “прищёлкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не вставая с лавки” (6; 11). Всё это происходит уже “внизу”, в кабаке, на дне городской жизни. Хозяин “дна” — хозяин заведения. Он, как и Раскольников, спускается в главную комнату по лестнице из каких-то других помещений. В поле этого пьяного “тяготения” находится и девушка на бульваре: “…дойдя до скамьи, она так и повалилась на неё, в угол” (6; 40), и мужик с хитро смеющейся харей, который после недолгих переговоров с “прынцессами” “кувыркнулся вниз” (6; 123), и, наконец, весь народ из первого сна Раскольникова, набившийся в тяжёлую телегу, которую не в силах сдвинуть с места бедная лошадёнка.
    Борьба с пьяной тяжестью очевидна и в поведении Семёна Захаровича Мармеладова. Он “подпирает руками голову”, “склоняет на стол голову”, встаёт и “опускается”, “восклоняется опять”. Достоевский не случайно употребил этот глагол. Известно, что писатель чуть ли не наизусть знал Священное Писание, и особенно Евангелие от Иоанна. В нём есть такой эпизод: “Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось в неё камень” (Ин. 8, 6–7). Однако второе и последнее появление Мармеладова в романе, как известно, начинается с троекратного предупреждения, падения (по словам кучера — “пьяный свечки не поставит”) — “его раздавленного захватило в колесо и тащило, вертя…” Последние движения Мармеладова: указательный жест на босые ноги Поли, безуспешные попытки просить прощения у Катерины Ивановны, прерванные ею, наконец, усилия “приподняться”, всё же произнесённые слова с просьбой о прощении у Сони, потеря опоры, падение “прямо лицом наземь” и смерть в объятиях дочери (6; 136–145).
    По Достоевскому, тяжесть бывает не только пьяной. Телесным отягощением страдает, например, доктор Зосимов. Садясь, он тотчас “разваливается по возможности” (6; 103), “медленно шевелится” (6; 111); есть и такая, на наш взгляд, чрезвычайно точная характеристика: “зевнул, причём как-то необыкновенно много раскрыв свой рот и необыкновенно долго держал его в таком положении. Потом медленно потащился в свой жилетный карман, вынул огромнейшие выпуклые золотые часы, раскрыл, посмотрел и так же медленно и лениво потащился опять их укладывать” (6; 111–112). Перед нами вариант или модификация темы тяжести и косности, мало отличающиеся от тяжести пьяного человека. Другой персонаж такого рода — Лужин. Его движения отличаются определённой энергией (самое частотное из них — “протискивается”). Но при известных обстоятельствах и он превращается в “мешок с мукой” (6; 227).
    Наиболее сложно с кинеситической точки зрения тема телесной тяжести решена в образе Раскольникова. Во всяком случае, совокупность его жестового поведения позволяет говорить о том, что телесность (“натура”) приобретает иные качества, те, о которых говорит Порфирий Петрович: “Он-то, положим и солжёт, то есть человек-то-с, частный-то случай-с… тут бы, кажется, и наслаждайся… а он — хлоп. и упадёт в обморок. Солгал-то он бесподобно, а на натуру-то и не сумел рассчитать” (6; 263). Перед нами “натура”, сопротивляющаяся “теории”, живущая по своим законам, не принимающая убийства, когда, по словам того же Порфирия, “…на преступление-то словно не своими ногами пришёл” (6; 348).
    Но тело не только мешает, но и помогает с определённого момента — с той самой секунды, когда Раскольников в первый раз опустил топор (“кровь освежает”). Впрочем, сказать, что Раскольникова переродил этот удар, нельзя. Всё уже существовало в нём, как и во всяком человеке (и это важная мысль Достоевского), в потенции. Он, например, сразу почувствовал отвращение к старухе, “ещё ничего не зная о ней”. Из его размышлений накануне убийства можно сделать противоположные выводы. Как будто отказавшись от замысла, Раскольников спускается “по лестнице вниз, в подвальный этаж”: “Тотчас всё отлегло, и мысли его прояснели. Всё это вздор, — сказал он с надеждой, — и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, — и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое всё это ничтожество!” (6; 10–11). Так и не понятно, решился он на убийство или нет? Тело, избавленное от “физического расстройства”, помогает или мешает преступлению? “Восклоняясь” после сна, Раскольников ещё думает, что “не вытерпит”, но идея уничтожения зловредного существа неопровержима, “риторика отточена”, да тут ещё “дьявол подвертел” (как скажет генерал Иволгин в «Идиоте») с мещанами, с топором, с особым образом сложившимся пространством…
    Когда Раскольников оказался у дверей Алёны Ивановны, тело начало сопротивляться, вернее только сердце, “как нарочно, стучало сильней, сильней, сильней…”. Но уже проснулось нечто похожее на звериный инстинкт. Всё остальное исчезло — “…он понять не мог, откуда он взял столько хитрости, тем более, что ум его как бы померкал мгновениями, а тела своего он почти и не чувствовал на себе”. После удара “родилась в нём сила”. “Он был в полном уме, затмений и головокружений уже не было, но руки всё ещё дрожали” (6; 63). Раскольникову удаётся выскользнуть — “инстинкт помогал” (6; 67). В последующих эпизодах Достоевский несколькими энергичными, но скрытыми штрихами выводит своего героя за пределы человеческого сообщества: “Одно новое, непреодолимое ощущение овладевало им всё более и более почти с каждой минутой: это было какое-то бесконечное, почти физическое отвращение ко всему встречавшемуся и окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были все встречные — гадки были их лица, походка, движения” (6; 87) — и маркирует его поведение как повадки зверя: “укусил бы”, “защёлкал зубами”, “дрожа как загнанная лошадь” и т.п.
    Р.Г. Назиров трактовал мотив “кружения” Раскольникова по городу как способ философской медитации и одновременно поиски контактов с миром2. Но в этом “кружении” (иногда не помня себя) как бы неосознанно проступает оттенок типично звериного поведения. Как и мотив “лежания” (“належал себе теорию”), самый частотный в этой части романа, характерен для животных, экономящих силы (по наблюдениям биологов, до 80% времени животные лежат). При этом Раскольников не просто ложится или лежит, а часто падает, встаёт, снова “валится ничком”, отворачивается к стене, забивается в угол.
    В высшей степени характерен эпизод с попыткой Раскольникова покаяться на площади. Фоном для этой сцены вновь служит пьяный человек, который пытается плясать, но всё время валится на сторону. Над ним хохочет Раскольников, но именно этот образ буквально соседствует со словами Сони о необходимости поклониться народу и поцеловать землю и предваряет падение самого главного героя. “Через минуту он уже забыл о нём (о пьяном. — С.П.), даже не видал его, хоть и смотрел на него. Он отошёл, наконец, даже не помня, где он находится; но когда дошёл до середины площади, с ним вдруг произошло одно движение, одно ощущение овладело им сразу, захватило его всего — с телом и мыслию… Всё разом в нём размягчилось, и хлынули слёзы. Как стоял, так и упал он на землю…” (6; 405).
    Несмотря на очевидное появление “цельного, нового, полного ощущения”, мы не случайно говорим о его коленопреклонении как о падении. Он сначала упал на землю, а потом встал на колени, поклонился и “поцеловал эту грязную землю”. Но тот народ, которому, по словам Сони, должен был поклониться Раскольников, по-разному оценил его действия: “Раздался смех. — Это он в Иерусалим идёт, братцы, с детьми, с родиной прощается, всему миру поклоняется, столичный город Санкт-Петербург и его грунт лобызает, — прибавил какой-то пьяненький из мещан. — Парнишка ещё молодой! — ввернул третий. — Из благородных! — заметил кто-то солидным голосом. — Ноне их не разберёшь, кто благородный, кто нет” (6; 405). Эти отклики и разговоры удержали Раскольникова от последнего покаяния: “…слова я убил, может быть, готовившиеся слететь у него с языка, замерли в нём”.
    После ссоры с Разумихиным Раскольникова на Николаевском мосту “плотно хлестнул кнутом по спине кучер одной коляски” (6; 89). “За дело!” — кричали кругом. “Известно, пьяным представится да нарочно и лезет под колёса; а мы за него отвечай”. Именно такой смертью, очень похожей на самоубийство, погиб Мармеладов. Его трижды криком предупреждал кучер. Раскольникову тоже “три или четыре” раза кричал кучер, а когда это не возымело действия, кнутом прогнал его с середины дороги. Физическое насилие (пускай и с благой целью) избавляет Раскольникова от физической же смерти, но он тут же отказывается от милостыни.
    В финальной сцене его покаяние, совершённое под ударами, если можно так выразиться, “нравственного кнута” со стороны Сони, не окончательно, даже после коленопреклонения (его падение действительно — лишь трансформация падения пьяного, пляшущего человека, и окружающие правы — пока он целует только грунт, а не Землю). До истинного перерождения ещё далеко, и оно, по Достоевскому, не может совершиться при помощи насилия любого рода.
    Что же направит Раскольникова на путь нравственного возрождения? Очевидно, что это не Порфирий Петрович, не поручик Порох3, не мать и сестра, приносящие ему жертву, и даже не Соня, во всяком случае, в тот момент, когда она “звонким как металл, громким, восторженным, крепким и энергичным” голосом сообщает ему легенду о Лазаре, а потом
    с “неожиданно появившейся силой” хватает его за обе руки и смотрит на него “огневым взглядом” (6; 322). Кстати говоря, Раскольников боялся, что Соня возьмёт на себя роль “страстной и сильной проповедницы”. Так что же?
    После коленопреклонения на площади Раскольников идёт в контору к Пороху, но возвращается, всё-таки не найдя в себе силы признаться. Соня встретила его бледная, вся помертвевшая, “что-то больное и измученное выразилось в лице её, что-то отчаянное”. И она делает жест самый наивный и простодушный, самый женский, даже бабий и детский и одновременно молитвенный — “она всплеснула руками” (6; 409). Именно этот жест остановил Раскольникова, он вернулся и сделал признание.
    Но его признание только начало. Несмотря на то, что в финальной сцене романа перед Раскольниковым открывается широкая панорама (образ открытого пространства редко встречается в творчестве писателя) библейского мира с “авраамовыми стадами”, а Соня своим последним движением “приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку” (6; 421), Евангелие рядом с ним всё ещё закрыто, а положение тела такое же, как очень часто в начале романа, — “лежит”. Достоевский как бы возвращает его в некую исходную точку, всё дальше и дальше отодвигая момент исцеления, превращая его в трудный и длительный процесс.

    Жест и мимика у Ф.М. Достоевского

    В таких, относительно недавно появившихся научных дисциплинах, как кинесика (изучение жестовых движений), гаптика (изучение осязательных коммуникаций), окулесика (изучение “языка взглядов”), накоплен уже значительный материал и сделаны определённые обобщения. Однако предметом специальных наблюдений в них были прежде всего реальные коммуникативные процессы, происходящие между реальными людьми. Жестовое и мимическое поведение литературных героев интересует исследователей лишь постольку, поскольку оно может иллюстрировать эти процессы. Между тем анализ телесного поведения литературных персонажей представляет собой особенно перспективную область научных исследований.

    Если попытаться учесть весь комплекс жестов и движений, которые имеет в виду писатель, обрисовывая того или иного персонажа (изменения положения тела или его частей, перемену взгляда, выражения лица, покраснение/побледнение, изменение тембра голоса, интонации и пр.), то нетрудно заметить, что жестовое поведение литературных героев разительно отличается от поведения реальных людей. Писатель не в состоянии описать всю последовательность жестового поведения и передать на бумаге всё богатство мимики живого человека. В этом смысле наблюдатели реального процесса невербальной коммуникации (или телезрители, воспринимающие экранизацию литературного произведения) находятся в преимущественном положении — для выводов у них может быть гораздо больше материала.

    С другой стороны, в реальной жизни мы можем совершать движения, не имеющие коммуникативного значения, физиологически или ситуационно обусловленные. В литературном произведении такие движения, по определению, сводятся к минимуму. “Цена” движения возрастает. Самые, казалось бы, естественные жесты, с необходимостью вытекающие из предлагаемых обстоятельств, могут тем не менее нести дополнительный смысл, “участвовать” в характеристике персонажа.

    Конечно, герой может войти в комнату только потому, что он должен там появиться. Но если он вбегает, или просовывает голову в дверь, или, как пишет И.Андроников в одном из своих рассказов: “Он как-то странно впал в комнату” — это уже психологическая характеристика героя, ситуации, стилистическая деталь и т.д. Обилие жестов, не несущих информации, то есть, по нашему определению, “бытовых” или “ситуативных”, свидетельствует о невнимании писателя к этому очень важному элементу своей изобразительной системы. Обилие жестовых фразеологизмов (согнуться в три погибели, смотреть свысока, носить на руках и т.п.) ограничивает реальную “телесность” литературных героев, “смазывает” их возможную кинеситическую уникальность. Отрицательно сказывается и лексическая повторяемость, тем более таких “сильных” выражений, как, скажем, “скрежет зубов” или “сверкание глазами”. Заметим сразу, что у Достоевского есть повторяющиеся кинеситические характеристики (в том числе и “смертельная бледность”, и “глаза, мечущие молнии”), но никогда это не идёт во вред художественности произведения.

    Фиксация всех без исключения жестов того или иного персонажа позволяет определить доминантную линию в его телесном поведении, иногда, быть может, и не предусмотренную писателем. К примеру, на протяжении романа «Преступление и наказание» Достоевский 53 раза, то есть очень часто (средняя частотность употребления этого глагола по отношению к другим героям — 8–10 раз) определяет состояние Раскольникова словами “дрожит” или “вздрогнул”. Такая концентрация могла возникнуть и случайно, но, следуя правде характера, писатель не мог обойтись без этого определения. И в результате вопрос: “Тварь ли я дрожащая?” (6; 322) 1 получает ответ уже и на физиологическом уровне.

    Статистический подсчёт позволяет определить уникальные жесты и состояния для того или иного персонажа. Например, Лебедев из «Идиота» краснеет в романе всего один раз. Это происходит тогда, когда племянник уличает его в ночных молитвах за графиню Дюбарри. То, что плут-чиновник способен, как Прокопий Праведный за неведомых плавающих, молиться за несчастную казнённую, да ещё способен краснеть, заставляет по-иному взглянуть на его глубоко упрятанные нравственные основания.

    Жестовые характеристики литературных героев позволяют определить взаимодействие “телесности” героев одного романа, отражение её в других романах того же автора или даже в произведениях других авторов. Скажем, самым частотным жестом Стебелькова из «Подростка» является поднятый кверху палец. Известны слова Достоевского: “В поэзии нужна страсть, нужна ваша идея, и непременно указующий перст, страстно поднятый” (24; 308). У Стебелькова, однако, это жест привлечения внимания, в нём можно усмотреть подчёркивание многозначительности или ложную многозначительность. Кроме того, демонстрация пальца — вариант не совсем приличного жеста “тыканья”, обращённого к другому человеку. Только здесь “тыканье” обращено в пространство, к небесам, если угодно, ко Всевышнему. Подросток сначала запрещает Стебелькову поднимать палец, потом “заражается” и сам начинает жестикулировать подобным образом, и его уже передразнивает сестра.

    Попытаемся выявить некоторые кинеситические характеристики, используемые Достоевским в романе «Преступление и наказание». Здесь можно обнаружить несколько ведущих жестовых мотивов, последовательно реализуемых в разных персонажах. Один из них — тема телесной тяжести и борьба с нею.

    С первых же страниц романа бросается в глаза обилие пьяных. Так или иначе, Достоевский обращает внимание на десятерых. Кроме того, отмечаются “пьяные, поминутно попадавшиеся, несмотря на буднее время”, и ватага пьяных, которые появляются в кабаке во время разговора Раскольникова с Мармеладовым. Этот образ подаётся и в подчёркнуто гиперболизированном виде — одного пьяного “неизвестно почему и куда провозили… в огромной телеге, запряжённой огромной ломовой лошадью” (6; 7). По отдельности жестовое поведение пьяных никак не маркируется, но концентрируется в фигуре толстого и огромного человека, в сибирке и с седой бородой, который вдруг начинал “прищёлкивать пальцами, расставив руки врозь, и подпрыгивать верхнею частию корпуса, не вставая с лавки” (6; 11). Всё это происходит уже “внизу”, в кабаке, на дне городской жизни. Хозяин “дна” — хозяин заведения. Он, как и Раскольников, спускается в главную комнату по лестнице из каких-то других помещений. В поле этого пьяного “тяготения” находится и девушка на бульваре: “…дойдя до скамьи, она так и повалилась на неё, в угол” (6; 40), и мужик с хитро смеющейся харей, который после недолгих переговоров с “прынцессами” “кувыркнулся вниз” (6; 123), и, наконец, весь народ из первого сна Раскольникова, набившийся в тяжёлую телегу, которую не в силах сдвинуть с места бедная лошадёнка.

    Борьба с пьяной тяжестью очевидна и в поведении Семёна Захаровича Мармеладова. Он “подпирает руками голову”, “склоняет на стол голову”, встаёт и “опускается”, “восклоняется опять”. Достоевский не случайно употребил этот глагол. Известно, что писатель чуть ли не наизусть знал Священное Писание, и особенно Евангелие от Иоанна. В нём есть такой эпизод: “Но Иисус, наклонившись низко, писал перстом на земле, не обращая на них внимания. Когда же продолжали спрашивать Его, Он, восклонившись, сказал им: кто из вас без греха, первый брось в неё камень” (Ин. 8, 6–7). Однако второе и последнее появление Мармеладова в романе, как известно, начинается с троекратного предупреждения, падения (по словам кучера — “пьяный свечки не поставит”) — “его раздавленного захватило в колесо и тащило, вертя…” Последние движения Мармеладова: указательный жест на босые ноги Поли, безуспешные попытки просить прощения у Катерины Ивановны, прерванные ею, наконец, усилия “приподняться”, всё же произнесённые слова с просьбой о прощении у Сони, потеря опоры, падение “прямо лицом наземь” и смерть в объятиях дочери (6; 136–145).

    По Достоевскому, тяжесть бывает не только пьяной. Телесным отягощением страдает, например, доктор Зосимов. Садясь, он тотчас “разваливается по возможности” (6; 103), “медленно шевелится” (6; 111); есть и такая, на наш взгляд, чрезвычайно точная характеристика: “зевнул, причём как-то необыкновенно много раскрыв свой рот и необыкновенно долго держал его в таком положении. Потом медленно потащился в свой жилетный карман, вынул огромнейшие выпуклые золотые часы, раскрыл, посмотрел и так же медленно и лениво потащился опять их укладывать” (6; 111–112). Перед нами вариант или модификация темы тяжести и косности, мало отличающиеся от тяжести пьяного человека. Другой персонаж такого рода — Лужин. Его движения отличаются определённой энергией (самое частотное из них — “протискивается”). Но при известных обстоятельствах и он превращается в “мешок с мукой” (6; 227).

    Наиболее сложно с кинеситической точки зрения тема телесной тяжести решена в образе Раскольникова. Во всяком случае, совокупность его жестового поведения позволяет говорить о том, что телесность (“натура”) приобретает иные качества, те, о которых говорит Порфирий Петрович: “Он-то, положим и солжёт, то есть человек-то-с, частный-то случай-с… тут бы, кажется, и наслаждайся… а он — хлоп. и упадёт в обморок. Солгал-то он бесподобно, а на натуру-то и не сумел рассчитать” (6; 263). Перед нами “натура”, сопротивляющаяся “теории”, живущая по своим законам, не принимающая убийства, когда, по словам того же Порфирия, “…на преступление-то словно не своими ногами пришёл” (6; 348).

    Но тело не только мешает, но и помогает с определённого момента — с той самой секунды, когда Раскольников в первый раз опустил топор (“кровь освежает”). Впрочем, сказать, что Раскольникова переродил этот удар, нельзя. Всё уже существовало в нём, как и во всяком человеке (и это важная мысль Достоевского), в потенции. Он, например, сразу почувствовал отвращение к старухе, “ещё ничего не зная о ней”. Из его размышлений накануне убийства можно сделать противоположные выводы. Как будто отказавшись от замысла, Раскольников спускается “по лестнице вниз, в подвальный этаж”: “Тотчас всё отлегло, и мысли его прояснели. Всё это вздор, — сказал он с надеждой, — и нечем тут было смущаться! Просто физическое расстройство! Один какой-нибудь стакан пива, кусок сухаря, — и вот, в один миг, крепнет ум, яснеет мысль, твердеют намерения! Тьфу, какое всё это ничтожество!” (6; 10–11). Так и не понятно, решился он на убийство или нет? Тело, избавленное от “физического расстройства”, помогает или мешает преступлению? “Восклоняясь” после сна, Раскольников ещё думает, что “не вытерпит”, но идея уничтожения зловредного существа неопровержима, “риторика отточена”, да тут ещё “дьявол подвертел” (как скажет генерал Иволгин в «Идиоте») с мещанами, с топором, с особым образом сложившимся пространством…

    Когда Раскольников оказался у дверей Алёны Ивановны, тело начало сопротивляться, вернее только сердце, “как нарочно, стучало сильней, сильней, сильней…”. Но уже проснулось нечто похожее на звериный инстинкт. Всё остальное исчезло — “…он понять не мог, откуда он взял столько хитрости, тем более, что ум его как бы померкал мгновениями, а тела своего он почти и не чувствовал на себе”. После удара “родилась в нём сила”. “Он был в полном уме, затмений и головокружений уже не было, но руки всё ещё дрожали” (6; 63). Раскольникову удаётся выскользнуть — “инстинкт помогал” (6; 67). В последующих эпизодах Достоевский несколькими энергичными, но скрытыми штрихами выводит своего героя за пределы человеческого сообщества: “Одно новое, непреодолимое ощущение овладевало им всё более и более почти с каждой минутой: это было какое-то бесконечное, почти физическое отвращение ко всему встречавшемуся и окружающему, упорное, злобное, ненавистное. Ему гадки были все встречные — гадки были их лица, походка, движения” (6; 87) — и маркирует его поведение как повадки зверя: “укусил бы”, “защёлкал зубами”, “дрожа как загнанная лошадь” и т.п.

    Р.Г. Назиров трактовал мотив “кружения” Раскольникова по городу как способ философской медитации и одновременно поиски контактов с миром 2 . Но в этом “кружении” (иногда не помня себя) как бы неосознанно проступает оттенок типично звериного поведения. Как и мотив “лежания” (“належал себе теорию”), самый частотный в этой части романа, характерен для животных, экономящих силы (по наблюдениям биологов, до 80% времени животные лежат). При этом Раскольников не просто ложится или лежит, а часто падает, встаёт, снова “валится ничком”, отворачивается к стене, забивается в угол.

    В высшей степени характерен эпизод с попыткой Раскольникова покаяться на площади. Фоном для этой сцены вновь служит пьяный человек, который пытается плясать, но всё время валится на сторону. Над ним хохочет Раскольников, но именно этот образ буквально соседствует со словами Сони о необходимости поклониться народу и поцеловать землю и предваряет падение самого главного героя. “Через минуту он уже забыл о нём (о пьяном. — С.П.), даже не видал его, хоть и смотрел на него. Он отошёл, наконец, даже не помня, где он находится; но когда дошёл до середины площади, с ним вдруг произошло одно движение, одно ощущение овладело им сразу, захватило его всего — с телом и мыслию… Всё разом в нём размягчилось, и хлынули слёзы. Как стоял, так и упал он на землю…” (6; 405).

    Несмотря на очевидное появление “цельного, нового, полного ощущения”, мы не случайно говорим о его коленопреклонении как о падении. Он сначала упал на землю, а потом встал на колени, поклонился и “поцеловал эту грязную землю”. Но тот народ, которому, по словам Сони, должен был поклониться Раскольников, по-разному оценил его действия: “Раздался смех. — Это он в Иерусалим идёт, братцы, с детьми, с родиной прощается, всему миру поклоняется, столичный город Санкт-Петербург и его грунт лобызает, — прибавил какой-то пьяненький из мещан. — Парнишка ещё молодой! — ввернул третий. — Из благородных! — заметил кто-то солидным голосом. — Ноне их не разберёшь, кто благородный, кто нет” (6; 405). Эти отклики и разговоры удержали Раскольникова от последнего покаяния: “…слова я убил, может быть, готовившиеся слететь у него с языка, замерли в нём”.

    После ссоры с Разумихиным Раскольникова на Николаевском мосту “плотно хлестнул кнутом по спине кучер одной коляски” (6; 89). “За дело!” — кричали кругом. “Известно, пьяным представится да нарочно и лезет под колёса; а мы за него отвечай”. Именно такой смертью, очень похожей на самоубийство, погиб Мармеладов. Его трижды криком предупреждал кучер. Раскольникову тоже “три или четыре” раза кричал кучер, а когда это не возымело действия, кнутом прогнал его с середины дороги. Физическое насилие (пускай и с благой целью) избавляет Раскольникова от физической же смерти, но он тут же отказывается от милостыни.

    В финальной сцене его покаяние, совершённое под ударами, если можно так выразиться, “нравственного кнута” со стороны Сони, не окончательно, даже после коленопреклонения (его падение действительно — лишь трансформация падения пьяного, пляшущего человека, и окружающие правы — пока он целует только грунт, а не Землю). До истинного перерождения ещё далеко, и оно, по Достоевскому, не может совершиться при помощи насилия любого рода.

    Что же направит Раскольникова на путь нравственного возрождения? Очевидно, что это не Порфирий Петрович, не поручик Порох 3 , не мать и сестра, приносящие ему жертву, и даже не Соня, во всяком случае, в тот момент, когда она “звонким как металл, громким, восторженным, крепким и энергичным” голосом сообщает ему легенду о Лазаре, а потом
    с “неожиданно появившейся силой” хватает его за обе руки и смотрит на него “огневым взглядом” (6; 322). Кстати говоря, Раскольников боялся, что Соня возьмёт на себя роль “страстной и сильной проповедницы”. Так что же?

    После коленопреклонения на площади Раскольников идёт в контору к Пороху, но возвращается, всё-таки не найдя в себе силы признаться. Соня встретила его бледная, вся помертвевшая, “что-то больное и измученное выразилось в лице её, что-то отчаянное”. И она делает жест самый наивный и простодушный, самый женский, даже бабий и детский и одновременно молитвенный — “она всплеснула руками” (6; 409). Именно этот жест остановил Раскольникова, он вернулся и сделал признание.

    Но его признание только начало. Несмотря на то, что в финальной сцене романа перед Раскольниковым открывается широкая панорама (образ открытого пространства редко встречается в творчестве писателя) библейского мира с “авраамовыми стадами”, а Соня своим последним движением “приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку” (6; 421), Евангелие рядом с ним всё ещё закрыто, а положение тела такое же, как очень часто в начале романа, — “лежит”. Достоевский как бы возвращает его в некую исходную точку, всё дальше и дальше отодвигая момент исцеления, превращая его в трудный и длительный процесс.

    Примечания

    1 Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972–1990. Т. 6. С. 6. Далее ссылки на это издание приводятся в тексте с указанием тома и страницы.

    2 Назиров Р.Г. Семантика движения в романах Достоевского // Литература в движении эпох. М., 2002. С. 74.

    3 Ю.П. Мармеладов в своей книге замечает, что этот персонаж связан с образом Ильи-пророка, громовержца с его карающей силой (Мармеладов Ю.П. Тайный код Достоевского. СПб., 1992). Но мы уже убедились, что насилие не пугает Раскольникова и не эти силы приведут его к очищению.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: