Эмили Дикинсон – оригинальная американская поэтесса: сочинение

Эмили Дикинсон – оригинальная американская поэтесса: сочинение

Вот единственный Театр —

Что закрыть нельзя —

Говоря и влиянии Шекспира, мы говорим не о каких-то конкретных параллелях, которые могут быть и случайными, а о сходстве самих «орудийных средств» (термин Мандельштама), то есть поэтических приемов, которыми Эмили Дикинсон воздействует на читателя. Это, прежде всего, сквозная метафоричность, персонификация, олицетворение и антитеза. Макбет говорит: «В моем мозгу гнездятся скорпионы!» (метафора); «…В такую ночь, когда лишь Колдовство / Приносит жертвы мертвенной Гекате / И древнее Убийство, пробудясь / От воя волчьего, крадется тихо…» (персонификация); и дальше, в том же монологе: «О Земля, / Надежно укрепленная твёрдыня! / Смягчи мои шаги, чтоб в тишине / Их звук предательский меня не выдал…» (олицетворение).

Наконец, антитеза, то есть противопоставление, — часто дающееся у Шекспира в одной строке. У Дикинсон это тоже любимый прием, пружина сюжета. Посмотрим, например, на только что процитированное стихотворение: Драма — Быт, Сцена — Партер, Гамлет — без Шекспира, Сердце — Театр, и т.п.

Что касается персонификации и олицетворения, то они играют совершенно выдающуюся роль в стихах Дикинсон. В сущности, ее знаменитые заглавные буквы объясняются тем, что любой предмет у нее — Ветер, Снег, Солнце, Кораблик — уже олицетворен или готов к этому, а всякая абстрактность — Смерь, Время, Бессмертие — персонифицирована и просится в список действующих лиц.

К любимым приемам Дикинсон можно отнести и гиперболу. Например, в том стихотворении, где душа поэтессы избирает своего собеседника и запирает дверь перед всеми остальными, ей сразу представляются Императоры (во множественном числе), униженно умоляющие их впустить:

Пусть Колесницы — перед Окнами —

Пусть на колени — Императоры —

Встают пред ней!

Разве это преувеличение не того же типа, что похвальба Гамлета над гробом Офелии: «Я любил ее, как двадцать тысяч братьев»?

Эти риторические приемы, и еще — сжатость фразы, соседство абстрактного с конкретным, бытовым, нетривиальная лексика — общее у Эмили Дикинсон с Шекспиром, хотя, казалось бы, цели у них совсем разные.

Тут стоит напомнить, что стиль Шекспира во многом обусловлен театральной практикой его времени. Тогда зрители ходили «слушать пьесу», а не «смотреть». Сила, звучность и экспрессивность речь определяли действие и впечатление публики. А публика была смешанная, но не такая уж неподготовленная, как нам кажется. Англичане того времени регулярно слушали проповеди, читали торжественные прокламации властей. Риторику, то есть искусство говорить убедительно, изучали в начальной школе. Умение читать и писать стихи было частью образования джентльмена, но оно распространялось и на более низкие слои общества. Язык еще не застыл окончательно, поэты и драматурги постоянно экспериментировали с ним.

Публике Шекспира нравилось, что сценическая речь, доставляя физическое удовольствие своей звучностью и складностью, в то же время не «текла сама в рот», а требовала встречного усилия для понимания. Такова и речь Эмили Дикинсон. Она рассчитывает на интеллектуальное удовольствие читателя — удовольствие от понимания. Она делает драматические остановки внутри строки, готовит новую фразу — и, наконец, поражает внезапным поворотом, неожиданным образом или словом. Она разыгрывает свое стихотворение как минипьесу. Вот пример.

Два раза я теряла все —

Вот так же, как теперь,

Два раза — нищей и босой —

Стучала в Божью дверь.

И дважды — с Неба — мой урон

Был возмещен сполна.

Грабитель мой! — Банкир — Отец! —

Я вновь разорена.

Ясно, что восклицание «Отец!» должно произноситься совсем с другой интонацией, чем «Грабитель» и Банкир». Тут автор одновременно и режиссер, и актер.

Мне кажется, что можно говорить и о влиянии на Дикинсон некоторых поэтов XVII века, принадлежащих метафизической школе Джона Донна. Самого Донна, она, по-видимому, не читала; это неудивительно — в девятнадцатом веке его настолько забыли, что он совершенно выпал из популярных антологий поэзии. Но в них оставались его подражатели и последователи, от Герберта до Уоллера. Такие признаки метафизической школы, как характерная тематика (смерть, Бог и т.п.), обилие абстрактной лексики, причудливые сравнения, взятые из науки и философии, нетрудно обнаружить и в поэзии Дикинсон.

Достаточно сказать, что в ее стихах критики насчитали более 200 (двухсот!) научных терминов из самых разнообразных областей знания: философии, юриспруденции, биологии, геометрии, астрономии, математики и так далее. Например:

Любовь — древнее Жизни —

И старше Смерти — В ней

И Экспонента Дней —

Поэты часто врут, когда касаются естественных наук, но Эмили Дикинсон здесь совершенно точна. Напомним, что такое экспонента. Это функция вида е ах ; что можно иначе записать как 2 а log 2 х , то есть это — функция, растущая в геометрической прогрессии и удваивающаяся через каждые n дней, где: n = 1/alog2. Но ведь жизнь и есть самовоспроизводящаяся форма материи, умножение (размножение) которой определяется геометрической прогрессией, а любовь — инструмент этого процесса. Так что Эмили смотрит в самую суть. Хотя к ней тоже можно отнести упреки Джона Драйдена (который ввел сам этот термин «метафизическая поэзия»): поэт «засоряет головки дам сложными философскими умозрениями, когда ему следует обратиться к их сердцам, чтобы увлечь их нежностями любви» (статья 1692 г.).

Читайте также:
Тема детства в произведениях Чарльза Диккенса: сочинение

Как мы уже заметили, Дикинсон не была знакома с поэзией Джона Донна, но она вспоминает в письме прощальные стихи Эдмунда Уоллера (1606—1687): «Лачуга Души, обветшав, сквозь щели, проделанные временем, пропускает иной, новый свет». Образ совершенно дикинсонский.

В другой раз она цитирует знаменитое стихотворение позднего метафизика Генри Воэна (1622—1695) «Они ушли туда, где вечный свет», в котором поэт мучительно вглядывается, в Небеса, чтобы увидеть там своих ушедших друзей:

Староверова Е. В.: Американская литература
Эмили Элизабет Дикинсон (лирика)

Э. Дикинсон (лирика)

Не только военная, но и романтическая поэзия в целом, прежде теснимая прозаическими жанрами, переживала период расцвета. Объединившиеся под знаменами поэзии романтики не составляли какой-либо группы, многие из них ничего не знали друг о друге и жили в разных — больших и маленьких городах США. Примечательно, однако, что все они (за вычетом родившихся на Лонг-Айленде и в Нью-Йорке, соответственно, У. Уитмена и прозаика-“расстриги” Г. Мелвилла) являлись уроженцами Новой Англии или южных штатов.

Новая Англия и Юг оказались последними цитаделями романтизма. Романтическая традиция здесь всегда была особенно богатой и влиятельной, а ее длительному сохранению способствовало то, что после Гражданской войны оба региона утратили свою доминирующую роль в политической и духовной жизни страны. Перестройка американского общества на капиталистический лад в них была особенно болезненной, так как сталкивалась с сопротивлением старейших в Америке форм цивилизации — сильным влиянием пуританства (в Новой Англии) и европейской культуры (на Юге). Приверженность к романтизму поэтов этих регионов объясняется тем, что здесь еще сохранилась проблематика, отвечающая романтическому видению мира.

В плане данного разговора особенно интересно развитие новоанглийской романтической лирики, корни которой уходят в традицию духовных исканий пуританской поэзии А. Брэдстрит и Э. Тейлора. Примером новаторского развития и переосмысления этой традиции и вместе с тем ярким свидетельством позднего высокого взлета американского романтизма выступает творчество Эмили Элизабет Дикинсон (1830—1886).

Эмили Дикинсон — одна из самых загадочных фигур в истории мировой литературы, как в человеческом, так и в творческом отношении. Ее творческая судьба необычайна: всю ее жизнь даже ближайшие соседи не догадывались, что она пишет стихи. Долгое время об этом не знали и родственники, живущие с ней в одном доме — мать, отец, брат Остин, сестра Лавиния. При жизни Дикинсон в печати появилось лишь восемь ее стихотворений — и все без подписи. Ее первый сборник, вышедший посмертно в 1890 году, почти не привлек внимания.

Слава началась в XX столетии. В 1955 появилось полное собрание стихов Э. Дикинсон, которое состояло из трех томов и включало более 1700 стихотворений, а годом позже — трехтомное собрание писем — своеобразная “проза поэта”. Вот ее образчик: “Вы спрашиваете, кто мои друзья? Холмы, сэр, и солнечный закат. И коричневый пес, с меня ростом. “

Литература о Дикинсон насчитывает теперь десятки монографий, и тем не менее споры продолжаются. С Эмили Дикинсон случилось то, что порой случается с поэтами — она опередила свое время. В XIX веке ее стих, слишком оригинальный, индивидуальный, ни на чей не похожий, очевидно, не мог быть понятым. Когда же его поняли — признали, что она вдохновенный поэт, глубже, чем кто-либо до нее, проникший в нехоженые сферы духа и проложивший дорогу поэзии XX века.

Дочь адвоката, Эмили Дикинсон родилась в Амхерсте, маленьком провинциальном городке штата Массачусетс и здесь же, не считая кратких поездок в Бостон, Филадельфию и Вашингтон в юности, провела всю свою жизнь. В последние двадцать пять лет она вообще не выходила из дома и к вящему негодованию родных перестала посещать даже церковные собрания. При этом Эмили Дикинсон была глубоко верующим человеком. “Когда семья уходила в церковь, — поясняла она, — я никогда не оставалась в одиночестве. Бог сидел рядом со мной и глядел прямо мне в душу”.

Э. Дикинсон добровольно обрекла себя на все возраставшее одиночество. Это была не единственная ее странность: она всегда — в любое время года ходила в белом, никогда не подписывала своих писем, так и осталась старой девой, хотя предложения руки и сердца (пусть немногочисленные) ей в свое время делались. Все это порождало домыслы и рассказы. В Амхерсте она стала чем-то, вроде местной “чудачки”. Какой она была на самом деле? “Маленькой, словно птичка-крапивник, с глазами, цвета вишен, которые гости оставляют на дне бокалов”, — так она описывала себя сама. “Женщиной с легкой походкой, тихим детским голосом и быстрым умом”, — так воспринимали ее современники. “У нее был капризный интеллект и широчайшие духовные запросы”, — замечают критики XX века.

“странностям” были причины и в личной, интимной жизни, и в той духовной ситуации, которую переживали тогда Америка, Новая Англия. Собственно, все причины сводились к одной, название которой — романтизм. Романтизм как протест против бездуховности и низменности окружавшего ее бытия, со всеми его войнами, борьбой за положение в обществе, за влияние и литературное признание.

Читайте также:
Проблематика и своеобразие «Рождественских рассказов» Диккенса: сочинение

Протестом был и ее отказ печататься. Она не хотела грязнить чистое знамя поэзии отношениями с книгопродавцами, не хотела в угоду тогдашним литературным вкусам “приглаживать” свои стихи, чтобы их публиковать: “Пусть останутся мои стихи босоногими”, — говорила она. Э. Дикинсон была романтик и бунтарь по природе, хотя бунт ее имел особое свойство и проявлялся в стоическом неприятии того, что она считала для себя чуждым.

Жизнь поэтессы предстает исключительно бедной внешними событиями, даже в плане сугубо личном. Вот как она об этом писала: “У меня был друг детства, который научил меня искать бессмертия. Но сам он не вернулся из этих поисков. Затем я нашла еще одного друга, но я не удовлетворила его как ученица, и он покинул страну”.

За лаконичными фразами Э. Дикинсон встают, хотя и немногочисленные, но достаточно драматичные обстоятельства ее судьбы: безвременная смерть юношеской привязанности — Бенджамина Ньютона, а затем любовь всей ее жизни — к преподобному Чарльзу Уордсворту, зрелому, женатому человеку, любовь, состоящая из сплошной разлуки, взаимная и абсолютно безнадежная, потому что оба были людьми с высокими нравственными принципами. Этому чувству американская лирика обязана, по меньшей мере, несколькими шедеврами:

Так и будем встречаться — врозь —
— я здесь.
В щелку дверную глядеть:
Море — молитва — молчанье —
И эта белая снедь —
Отчаянье.

И вот теперь я жду в волненье,
Захочет ли сыграть Бессмертье
Еще и третье представленье —
Огромное, как дважды прежде,

Разлука — все, чем славно небо,
И все, что нужно нам от ада.

Когда Чарльз Уордсворт в 1861 году переехал в другой штат, и началась для Эмили Дикинсон пора ее “белого избранничества” (она облачилась в белое и до конца жизни замкнула себя в стенах своего дома). Биографы гадают, что же это значило — цвет “королевского траура” (как известно, траур королей белый) или “невестин белый цвет” ожидания (новая встреча действительно состоялась, но только через двадцать лет)? Вероятнее всего, что отъезд Уордсворта явился лишь толчком. Затворничество, в котором Эмили Дикинсон лелеяла свою неосуществимую любовь, было попыткой построить некую альтернативную вселенную в этом будничном, приземленном и ординарном мире. Не случайна обмолвка поэтессы о “стране”, которую “покинул друг”. Надо сказать, что ей удалось построить свой, самодостаточный мир: это ее поэзия.

Как и в стихах ее прямых предшественников — пуританских поэтов Новой Англии XVII—XVIII веков, исключительное место в лирике Э. Дикинсон занимает Библия. Исследователи, взявшиеся выделить “Библейские” стихотворения поэтессы, обнаружили, что это практически весь корпус ее творчества; даже тексты, в которых не упоминаются события и персонажи из Библии, так или иначе с ней соприкасаются.

демонстрируя при этом вовсе не пуританскую независимость суждений. Так, например, ей “кажется несправедливым, как поступили с Моисеем”, которому дали увидеть Обетованную Землю, но не дали туда войти. Бог для нее Отец, любящий, но иногда излишне строгий, она же — не всегда покорная дочь, стремящаяся во всем разобраться самостоятельно и дойти до самой сути.

Темы других, не столь многочисленных, как “Библейские”, стихотворений Эмили Дикинсон — это извечные темы поэзии: природа, любовь, жизнь, смерть, бессмертие. Отличительные черты ее лирики — своеобразие трактовки, которое заключается в органическом взаимодействии обыденного и философского планов; главенствующее место, которое занимает вопрос бессмертия; а также непривычная в литературе XIX века форма выражения. Вот очень характерные для Э. Дикинсон стихотворения:

Умирали такие люди,
Что смерть мы спокойно встретим.
Жили такие люди,

Бессмертие у Дикинсон — это не посмертная слава, которую обычно имеют в виду поэты и на которую она, даже не публиковавшая своих стихов, явно не рассчитывала, так же, как смерть для нее не конец всего и не полная безнадежность, ибо вера в Спасителя обеспечивает “жизнь вечную”. Своеобразно и ее понимание любви: это не чисто духовный союз, как в поэзии большинства романтиков, но и не просто плотская связь, а и то и другое, и еще нечто третье — небесное откровение. Собственно, это глубоко христианская трактовка любви, включающей в себя различные оттенки, всеобъемлющей и самодостаточной, подобной любви к Богу.

Все коренные поэтические понятия обретают у Эмили Дикинсон свой первозданный, религиозно-философский смысл. Вместе с тем эти понятия для нее не абстракция, а что-то вполне действительное и конкретное. В ее стихотворениях, как правило, очень коротких, посвященных повседневным жизненным явлениям (утро, цветок клевера, колодец в саду), обязательно присутствует второй, философский план. Поэтому любая мелкая подробность обихода приобретает под пером автора особое звучание, особый вес:

Колодец полон тайны!
Вода — в его глуши —

Запряталась в кувшин.

В творчестве Эмили Дикинсон выразился тип сознания, сложившийся под воздействием пуританской духовной культуры. К данному источнику и восходят отмеченные особенности ее поэзии. Однако новоанглийское пуританство преображено здесь романтическим мироощущением. Свет, легкость, романтическая ирония окрашивают даже самые глубокие стихи-размышления Э. Дикинсон, поэтому они не философские трактаты и не проповеди, а почти всегда немножко игра:

Читайте также:
Юмор в творчестве Ч. Диккенса: сочинение

Для того чтобы сделать прерию,
Нужна лишь пчела да цветок клевера.
— их красота —
Да еще мечта.
А если мало пчел и редки цветы,
То довольно одной мечты.

Но Дикинсон — поэт внезапностей. Ей свойственны резкие перепады от экстатического упоения жизнью — в бездну отчаяния, “кипящей печали”, как она это называла:

Внутри —
Отчаянье и тишь.
О, подлый крах,
Ты промолчал

Закрылась крышка, что была
Открыта для светил.
И добрый плотник гвоздь в нее
Навеки вколотил.

не меняется. В ее случае не приходится говорить об эволюции творчества: это все большее углубление мотивов, наметившихся в ее самых первых текстах, свидетельство все углублявшейся жизни духа.

Новаторский и оригинальный стих Эмили Дикинсон казался ее современникам то “слишком неуловимым”, то вообще “бесформенным”. Издатель восьми опубликованных при жизни стихотворений поэтессы, Хиггинсон, писал, что они “напоминают овощи, сию минуту вырытые из огорода, и на них ясно видны и дождь, и роса, и налипшие кусочки земли”. Данное определение представляется совершенно верным, особенно если под словом “земля” подразумевать не грязь, а почву как первооснову всего сущего и существенного. Лирика Э. Дикинсон действительно лишена благозвучия и гладкости, так ценившихся читателями ее времени. Это поэзия диссонансов, автор которой не испытала отшлифовывающего и стандартизирующего влияния какого-либо “кружка” или “школы” и потому сохранила своеобразие стиля, четкость, отточенность и остроту мысли.

Ее поэтическая техника — это только техника Эмили Дикинсон. В чем же заключается ее специфика? Прежде всего, в лаконизме, который диктует пропуск союзов, усеченные рифмы, усеченные предложения. Своеобразие сказывается и в изобретенной поэтессой системе пунктуации — в широком использовании тире, подчеркивающих ритм, и заглавных букв, выделяющих ключевые слова и подчеркивающих смысл. Эта форма порождена не неумением писать гладко (у Дикинсон есть и вполне традиционные стихи) и не стремлением выделиться (она писала исключительно для себя и для Бога), а стремлением выделить самое зерно мысли — без шелухи, без блестящей оболочки. Это тоже своеобразный бунт против модных тогда словесных “завитушек”.

Форма стихов Дикинсон естественна для нее и определяется мыслью. Более того, ее неполные рифмы, неправильности стиля, судорожные перепады ритма, сама неровность ее поэзии воспринимается ныне как метафора окружающей жизни и становится все более актуальной. Собственно, время Эмили Дикинсон настало лишь в 50—70-е годы XX века, когда одним из важнейших направлений в американской поэзии стала философская лирика, наполненная сложными духовными и моральными коллизиями, и когда новаторский и свободный стиль автора перестал шокировать уже приученный к диссонансам слух соотечественников.

Эмили Дикинсон: почему её называют «Белой затворницей»?

15 мая 1886 года маленький провинциальный городок Амхерст штата Массачусетс навсегда утратил свою главную «достопримечательность». В этот день умерла Эмили Дикинсон — наверное, самая странная жительница этого скучного благопристойного местечка, прозванная «белой затворницей». Свое прозвище она получила за то, что последние 20 лет практически не покидала пределов своего дома, носила только белое и даже с редкими посетителями разговаривала через приоткрытую дверь… То, что она при этом еще писала стихи (совершенно не собираясь их публиковать), лишь добавляло штрих к ее странности. Вряд ли жители Амхерста понимали в тот день, что они хоронят величайшую поэтессу — наверное, самую великую за всю историю Соединенных Штатов.

США вообще очень долго не везло с поэзией, а отдельные исключения лишь подтверждали правило. Эдгара По — кумира всех европейских романтиков и символистов — на родине признали лишь в ХХ веке! Уитмен долгое время считался возмутительным маргиналом. А успешный явно не дотягивал по «гамбургскому счету» до своей американской славы (европейцев он поразил лишь «Песней о Гайавате» — блестящей поэтической переработкой индейского фольклора). В 1910 г. США потеряют еще одного замечательного поэта — , который эмигрирует в Великобританию, объявив Америку «царством вульгарности».

Что уж тогда говорить о провинциальной девушке из пуританской семьи? Даже книги пытливая Эмили доставала тайком с помощью брата (отец пытался оградить дочь от дурного влияния светской литературы).

Она доросла до того, чтобы, бросив
Игрушки, что стали ей не нужны,
Принять почетную должность
Женщины и жены.

И если о чем-то она скучает —
О прежних днях, о тоске,
О первых надеждах или о злате,
Истончившемся на руке,

Она об этом молчит — как море,
Что прячет чудовищ и жемчуга,
И только сама она знает —
Как она глубока.

Возможно никто бы так и не узнал, что за таинство творилось за стенами дома на Мэйн-стрит, если бы 15 апреля 1862 года Томас Хиггинсон — известный в то время литератор и критик — не получил странное письмо с несколькими не менее странными стихами.

Наши новые руки
Отработали каждый прием
Ювелирной тактики
В детских играх с Песком.

Начинающая поэтесса просила у него ответа на вопрос, насколько «дышат» ее стихи и спрашивала совета: «…я хотела бы учиться — Можете ли вы сказать мне — как растут в вышину — или это нечто не передаваемое словами — как Мелодия или Волшебство? …Когда я допустила ошибку — и Вы не побоитесь указать ее — я буду лишь искренне уважать — Вас».

Читайте также:
«Рождественская» философия Диккенса: сочинение

И манера письма, и манера стихов поразили маститого литератора, но и заставили крепко призадуматься. Он ощутил неподдельную искренность и силу этих стихов, но, с другой стороны, его шокировала их «хаотичность и небрежность». Критик ответил прямо — стихи «живые», но публиковать их пока не стоит.

То, что возмутило Хиггинсона, сегодня покажется придирками сноба к провинциальной девушке. Однако не стоит забывать, что это была середина XIX века, когда в поэзии царил классицизм и жесткие каноны. Если и нарушать каноны, то это, по крайней мере, должно делаться демонстративно. У Дикинсон же каноны нарушались от случая к случаю, и было непонятно, то ли это сознательный метод, то ли простая поэтическая небрежность.

Нашего читателя при знакомстве со стихами Эмили поражает как раз другое. Помню, как, впервые обнаружив стихи Дикинсон в 119-ом томе «Библиотеки всемирной литературы», я, грешным делом, уличил переводчицу В. Маркову в чрезмерном стремлении придать творчеству американки черты Цветаевского стиля:

«Дважды жизнь моя кончилась — раньше конца —
Остается теперь открыть —
Вместит ли Вечность сама
Третье такое событье —

Огромное — не представить себе —
В бездне теряется взгляд.
Разлука — все — чем богато небо —
И все — что придумал ад”.

Каково же было мое удивление, когда я увидел оригинал. Переводчица была не виновата — в стихах американской поэтессы была та же эмоциональная порывистость и такое же обилие тире, как и у Марины Ивановны. А ведь если даже в русском языке подобная «тиремания» считалась оригинальным приемом, то что говорить об английском, где данный знак препинания никогда не был в чести.

Впрочем, ни тире, ни даже постоянное написание слов с заглавной буквы (не только существительных, но даже некоторых глаголов и прилагательных) не так шокировало Хиггинсона, как вольное обращение с размером, рифмой и словоупотреблением. «Гибкость» славянских языков не дает нам в полной мере прочувствовать, насколько нарушала Дикинсон жесткую английскую схему построения предложений (подлежащее — сказуемое — дополнение — обстоятельство). Размер стихов «плавал», рифмовка пестрела ассонансами и диссонансами (one — stone, gate — mat, house — place, room — him). И, наконец, все эти «вольности» уживались в довольно банальной форме, основанной на размере английских церковных гимнов.

«Я ступала с доски на доску —
Осторожно — как слепой —
Я слышала Звезды — у самого лба —
Море — у самых ног.

Казалось — я — на краю —
Последний мой дюйм — вот он…
С тех пор у меня — неуверенный шаг
Говорят — житейский опыт”.

Несмотря на провинциальность и внешнюю смиренность, как поэт Эмили Дикинсон оказалась своенравным «крепким орешком». Критику маститого литератора она выслушала покорно, но… советам его не вняла. Она продолжала писать так, как считала нужным, как чувствовала, да наверное иначе и не могла. Эмили говорила, что приверженность правильным рифмам «затыкает меня в прозе».

«Ночной восторг не так уж плох,
Босая — так пиши.
Опять застал меня врасплох
Восход моей души.

Как повторить его суметь:
Не подогнать — скорей!
…Он приходил почти как смерть
За матушкой моей…”.

Однако одному совету Хаггинсона Эмили вняла. Поэтесса так и не проявила желания… быть напечатанной! Она писала: «Я улыбаюсь, когда вы советуете мне повременить с публикацией, — эта мысль мне так чужда — как небосвод Плавнику рыбы — Если слава — мое достояние, я не смогу избежать ее — если же нет, самый долгий день обгонит меня — пока я буду ее преследовать — и моя Собака откажет мне в своем доверии — вот почему — мой Босоногий Ранг лучше».
Правда, семь ее стихотворений вышли еще при жизни, но вышли: а) анонимно, б) без гонорара и в) против ее желания. К тому же, издавая стихи, Хаггинсон не удержался, чтобы не исправить в них «ошибки» (в оригинальном виде стихи Дикинсон увидели свет лишь в 1955 г!).

На этом «чудачества» Эмили не закончились. Мало того, что среда и окружение Дикинсон не баловали ее разнообразием, она пошла еще дальше в своем отходе от «мира» — обрекла себя с 1870 года на настоящее добровольное заточение в отцовском доме. Это легко бы было объяснить умопомешательством, но ни в письмах, ни в стихах, ни в беседах Эмили не напоминает впавшую в маразм нелюдимую старую деву. Напротив, общавшиеся с ней удивлялись, откуда у этой женщины, почти не покидавшей пределы своего маленького мирка, столько живости ума, иногда чрезмерной. «Я никогда не общался с кем-либо, кто бы так сильно поглощал мою нервную энергию. Не прикасаясь, она буквально выкачивала ее из меня», — писал Хиггинсон своей жене об Эмили.

Женщина с такой обостренной чувственностью не могла не испытать сильной любви. Любовной лирики у Дикинсон, как для женщины, мало, но практически вся она превосходна. Именно ей принадлежат знаменитые строки, ставшие афоризмом: «То — что Любовь — это всё — / Вот всё — что мы знаем о ней — / И довольно…». Исследователи творчества поэтессы предполагают несколько адресатов любовных стихов, хотя точно их установить не представляется возможным.

Читайте также:
Юмор в творчестве Ч. Диккенса: сочинение

Наиболее вероятным «претендентом» считают пастора Чарлза Уордсворта, с которым Дикинсон познакомилась в 1855 году в Филадельфии по пути в Вашингтон к своему отцу-конгрессмену. Впоследствии они долго переписывались, она называла его «самым дорогим земным другом». Говорят, что именно отъезд Уордсворта в Калифорнию привел Дикинсон к внутреннему кризису и последующему «белому затворничеству».

Говорят «Время лечит» —
Нет, ему неподвластно страдание
Настоящая боль каменеет
Так же, как Кости, с годами.

Время — только проверка несчастия
Если справилось с Горем —
Значит, мы волновались напрасно —
Значит, не было боли.

Чем же было заполнено существование «Амхерстской монахини»? Зачем такой «живой» и общительной женщине нужно было скрываться от людей? «Жизнь сама по себе так удивительна, что оставляет мало места для других занятий», писала Дикинсон, и в этой фразе, как мне кажется, и скрывается загадка ее добровольного заточения. Лишив себя части человеческих радостей, Эмили пыталась сосредоточиться на внутреннем мире, обострив до предела свое мироощущение. Поэтесса напряженно вглядывалась, а точнее — вслушивалась в жизнь. В нескольких стихах она открыто повторяла одну и ту же мысль — только «голодный» способен максимально ощутить вкус, только лишившись можно по-настоящему понять цену потерянного.

Я все потеряла дважды.
С землей — короткий расчет.
Дважды я подаянья просила
У господних ворот.

Дважды ангелы с неба
Возместили потерю мою.
Взломщик! Банкир! Отец мой!
Снова я нищей стою.

Марта, кузина Дикинсон, вспоминала такой эпизод. Однажды, когда она с Эмили зашла в ее спальню на втором этаже, поэтесса сделала символический жест рукой, словно запирая за собой дверь ключом и произнесла: «Мэтти: вот она, свобода». Парадоксально, но Дикинсон могла быть свободной только заперев себя от мира, укрывшись в мире своего воображения, которое — «лучший дом», не будучи никому обязанной, надежно защитив свой дар от пересудов людей.
В предсмертной записке она написала коротко: «Маленькие кузины. Отозвана назад».

После смерти Эмили Лавиния нашла в комнате своей старшей сестры сшитые вручную тетрадки со стихами, о которых не знал никто. В общей сложности Эмили Дикинсон написала за всю свою жизнь около 2000 стихотворений! Лавиния убедила Хиггинсона издать часть из них, и с этого момента слава «Белой затворницы» стала расти, как снежный ком. Правда, сама поэтесса уже не узнала о столь высокой оценке своего творчества. Впрочем, ей это было не нужно — она ЗНАЛА это всегда.

Если меня не застанет
Мой красногрудый гость —
Насыпьте на подоконник
Поминальных крошек горсть.

Если я не скажу спасибо —
Из глубокой темноты —
Знайте — что силюсь вымолвить
Губами гранитной плиты.

: Объем статьи не позволил привести достаточно примеров поэтического творчества Дикинсон. Поэтому желающие могут скачать мою подборку ее стихов (с указанием переводчиков) здесь >>>

Эмили Дикинсон: как старая дева оказалась гениальной поэтессой

Ещё при жизни об Эмили ходила слава, по крайней мере, в родном городе. Но вовсе не о её поэтическом таланте: о том, что Эмили пишет стихи, знало очень мало людей. Для большинства горожан она была сумасшедшей старой девой, затворницей, которая иногда бродит вокруг своего дома, глядя перед собой, словно безумная. На самом деле, Эмили теряла зрение, и взгляд её был взглядом почти слепого человека — но такое объяснение широкой публике было неинтересно. А в остальном горожане были правы. Эмили была затворницей, Эмили была старой девой, а если принять за аксиому, что каждый настоящий поэт безумен — тогда она была и безумицей тоже.

Хотя порой можно столкнуться с мифом, что Эмили умерла молодой, это не так. Поэтесса прожила пятьдесят пять с лишним лет — в то время такой возраст считался почтенным. Дикинсон умерла так же тихо, как жила. Таинственная болезнь — которая, быть может, просто была страхом, нервным напряжением или глубокой депрессией — вдруг приковала её к постели. Своей последней весной Эмили отослала письмо кузенам, очень короткое: «Маленькие кузены, позвали назад. Эмили». После такого лаконичного предупреждения она умерла.

И Томас Хиггинсон был одним из немногих, кто не удивился, когда сестра Эмили, также старая дева Лавиния, разбирая вещи покойной, обнаружила там одну тысячу семьсот семьдесят пять стихотворений. И, судя по всему, также Томас Хиггинсон, хранитель тайны Дикинсон, способствовал тому, чтобы первый сборник стихов Эмили увидел свет — хотя при её жизни сурово отговаривал её от всяких публикаций.

Неисправимая

Детство Эмили Дикинсон не назовёшь безоблачным, хотя она не знала нужды, над ней никто не издевался и крупные бедствия прошли мимо неё. Её отец, преуспевающий адвокат, был из тихих, холодных тиранов, уверенных, что только они знают, в чём состоит чужое счастье, и подавляющих своих близких, чтобы они не сопротивлялись, когда их делают счастливыми правильно, а не как им в голову взбредёт.

Читайте также:
Проблематика и своеобразие «Рождественских рассказов» Диккенса: сочинение

Как же выглядела позже женщина, которую постоянно и рационально он делал счастливой? Эмили описывала её как практически мёртвое сознанием существо, отсутствующую мать, тихую ходячую функцию. Отец подавлял и трёх своих детей, особенно дочерей, постоянно направляя их к своему рациональному счастью. Удивительно ли, что обе девушки остались старыми девами? Любое живое движение их души подвергалось подавлению — о какой любви могла быть речь? Ещё хорошо, что отец не «назначил» им женихов по своему вкусу, что превратило бы их жизнь с большой вероятностью в вечный тихий кошмар.

Но Эмили достался твёрдый характер её отца и, хотя она не противостояла ему напрямую, она всё же бунтовала по-своему. Когда её отправили учиться в женскую семинарию, она обнаружила, что всех учениц там тщательно делят по религиозности и набожности. Большинство девочек легко вливались в образ настоящей христианки, часть считалась исправляющимися, и в последней части оказалась Эмили — в безнадёжных. Не потому, что она как-то отрицала существование Бога, а потому, что отвергала всякий формализм в вере.

Такую же форму протеста — тихую, но непреклонную — Эмили стала практиковать и дома. Она занималась не тем, что отец ожидал от своих дочерей. Ещё подростком вместе с подругой Сьюзен они решили держаться друг друга, потому что они созданы быть поэтессами в этом мире прозы — и уже такое противопоставление, пусть и необъявленное на публику, было в мире ценностей Дикинсона-старшего крайне неподобающим для его дочери. Но Эмили держалась этого противопоставления до конца. Она верила, что в ней — поэзия, и не сходила со своего пути, хотя оказалось это в итоге не так уж просто.

Роман в письмах

С момента смерти Дикинсон ведутся неустанные попытки разглядеть за её затворничеством и такими проникновенными стихотворными строчками тайную и несчастную любовь. Любой мужчина, с которым она общалась хоть сколько-то плотно, не раз назначался её гипотетическим возлюбленным. Например, Бенджамен Ньютон, подчинённый её отца, с которым Эмили определённо связывала в молодости тёплая дружба и ранняя смерть которого заставила её глубоко горевать.

Но, как ни ищи, в письмах Эмили — в отличие от её стихов, которые порой были и любовными — не найти следов романтических отношений и устремлений. С Хиггинсоном переписка была особенно странна. Дикинсон однажды четыре стихотворения с вопросом — есть ли в них дыхание. Дыхание в них было, сильное, свежее, но — по представлениям Хиггинсона — поэзией они не были. Не отвечали требованиям девятнадцатого века к тому, какими должны быть стихи. О чём он ей искренне и ответил.

После этого Дикинсон стала звать Хиггинсона наставником и раз за разом слать ему новые стихи с просьбой препарировать их хладнокровно, будто хирург. Томас исправно указывал все «ошибки». Эмили так же исправно благодарила и слала новые строки — безо всяких следов того, что она решила следовать советам своего «наставника». Нет сомнений, что в её отношении к суждениям Хиггинсона была нотка иронии — но по-своему она его ценила, прежде всего, за то, что он был в восторге от самобытности её стихов там, где другой не увидел бы ничего, кроме ошибок.

Интересно, что, когда знакомая поэтесса стала настаивать на издании сборника Дикинсон, она попросила именно Томаса сформулировать ясный, корректный отказ. В любом случае, Томас — только ярчайший пример того, что во всех её отношениях с мужчинами была завязана литература. С Ньютоном тоже. И с судьёй Отисом Лордом — одним из кандидатов на несчастную любовь Эмили.

Весь мир — в тексте

С книгами в семье Дикинсонов тоже были сложные отношения. Хотя ещё со времён обучения шкаф Дикинсона-старшего был забит классикой англоязычной литературы, когда Эмили была девочкой, приветствовалось изо всех книг только чтение Библии, и то, желательно, не тех мест, где происходит какой-нибудь блуд. В общем, оптимальнее всего было ограничиться Новым Заветом.

Когда в доме стали бывать молодые люди, они тоже тайком приносили Дикинсонам-младшим книги. Так Эмили познакомилась со своими любимыми писателями-современниками: сёстрами Бронте, Чарльзом Диккенсом, Джорджем Эллиотом и Элизабет Броунинг. Ньютон с пылом обсуждал с Эмили литературу — как считается, серьёзно подтолкнув её к оставленному было детскому увлечению поэзией. Судья Лорд познакомил с Шекспиром — и, почти ослепнув, Дикинсон позволяла читать себе только Шекспира, не видя смысла тратить остатки зрения на кого-либо мельче его.

Любой текст, выходящий из-под пера Эмили, превращался в художественный. Она не писала «обычных» писем своим друзьям — хотя не заваливала их литературными произведениями. Но на всех её письмах лежал отпечаток литературности, они были готовыми эссе поэта, рискнувшего писать в прозе, и, зачастую, они были посвящены также поэзии и прозе. Для Эмили как будто не существовало вне текста мира вообще.

А стихи, меж тем, были изумительно просты, вызывая своей простотой протест привыкших к пафосным аллегориям современников и не готовых видеть символику в образах непритязательных, повседневных, увидеть высокое чувство за почти бытовой картинкой, вроде страшной тоски о свободе:

Читайте также:
Тема детства в произведениях Чарльза Диккенса: сочинение

Счастливый камушек-дружок
Один гуляет вдоль дорог,
И не влечет его успех,
Не мучают ни страх, ни грех –
От сотворенья, испокон –
В одежде скудной, босиком,
Но словно солнце, волен он –
Судьбу, которой наделен,
Исполнить с точностью планет,
Хотя ему и дела нет –

Говорят, поэты перед смертью слагают какие-то особенные, чарующие (хотя и очень короткие) стихи. Во-первых, это неправда. Во-вторых, Дикинсон этого мифа тоже собой не подтвердила. Все лучшие свои стихи она писала, пока жила и умирать не собиралась. И, хотя в её стихах, как часто в те годы бывало и у других поэтов, постоянно упоминается смерть, чувствуется, что они все — живое дыхание. «Мои стихи дышат, мистер Хиггинсон?» — сколько раз после её смерти он отвечал снова: «Да»?

«РОЖДЕСТВЕНСКАЯ» ФИЛОСОФИЯ Ч. ДИККЕНСА

Праздник Рождества – один из самых почитаемых в христианском мире. Он имеет свои давние и глубокие традиции в Англии. С одной стороны, это религиозный праздник, связанный с Рождением в Вифлееме Иисуса Христа. Поэтому очень много символов, образов и воплощенных в этих символах идей праздника, соотносящихся, прежде всего с евангельскими текстами и духовной сферой человеческой жизни. С другой стороны, дни празднования Рождества издавна были окружены мистическим, таинственным ореолом. В этом проявляется древняя языческая традиция. Считалось, что в эти дни могут произойти самые невероятные, фантастические события. Именно в это время нечистая сила проявляет особую активность, а потому и встреча с представителями этой силы никого не может удивить.

Есть еще одна сторона праздника Рождества – светская, связанная с традицией семейного празднования, идеей объединения родных и близких в эти холодные декабрьские дни, общечеловеческой идеей сострадания и любви. Под Рождество обычно вся семья собирается дома, у родного очага, прощаются прошлые ошибки и обиды. Именно в это время семья объединяется в едином стремлении к счастью и вере в чудо.

Подобная смысловая неоднозначность восприятия Рождества нашла отражение в произведениях Чарльза Диккенса. Так, нельзя с полным правом говорить о христианском звучании романов и даже Рождественских рассказов писателя. Религиозный смысл и евангельские образы Рождества в творчестве Диккенса уступают место обыденности, «поэтизации действительности». Часто в понимании Рождества писатель следует старым английским традициям. И, как пишет в своей книге Г.К.Честертон, «идеал семейного уюта принадлежит англичанам, он принадлежит Рождеству, более того, он принадлежит Диккенсу».

Рождественские рассказы (Christmas stories) Ч.Диккенса, который правомерно считается основоположником этого жанра в западноевропейской литературе, дали толчок к возникновению и развитию святочного рассказа в России. Начиная с середины 1840-х годов, в журналах «Современник», «Нива», «Родина», «Огонек» и др. (по примеру диккенсовских «Домашнего чтения» и «Круглого Года») формируется традиция публиковать к Рождеству Святочные рассказы, адресованные детям и молодежи. Учитывая подобную целевую установку этого жанра на русской почве, следует особо подчеркнуть интерес отечественных писателей к теме детства и образам детей. Ивашева В.В. Творчество Диккенса. М.: 1954. С. 167-172

О детских образах в творчестве Ч.Диккенса уже достаточно сказано в отечественном и зарубежном литературоведении. Созданные писателем образы, такие, как Оливер Твист, Николас Никльби, Нелли Трент, Поль и Флоренс Домби, Эмми Доррит и многие другие, навсегда вошли в мировую историю Детства. Эти персонажи поражают своей реалистичностью, узнаваемостью, и в то же время трогательностью, искренностью и лиризмом, а подчас и точно подмеченными комическими деталями. Во многом это связано с особым отношением Диккенса к собственному детству, его воспоминаниям о той поре жизни. Не случайно А.Цвейг в статье «Диккенс» характеризует своего героя следующим образом: «…сам Диккенс – писатель, обессмертивший радости и печали своего детства, как никто другой».

Обращаясь к рождественским рассказам Диккенса разных лет, можно отчетливо выделить две темы. Первая – это, естественно, тема Рождества, вторая – тема Детства. Развивающиеся самостоятельно, исходя из внутренней убежденности и мировосприятия самого автора, эти темы пересекаются и отчасти подпитывают друг друга. Обе темы проходят через все творчество Ч. Диккенса и находят свое воплощение в образах чудаков и детей. Как верно заметила М.П. Тугушева, «детство для Диккенса всегда было не только возрастом, но и очень важным элементом полноценной человечности. Так он считал, что в хорошем и незаурядном человеке всегда сохраняется нечто от «детства», и воплощал это «детское» качество в своих лучших и любимейших героях…». Скуратовская Л.И., Матвеева И.С. Из истории английской детской литературы. Днепропетровск: ДГУ, 1972. С. 98-103

Образы детей, которые мы находим в Рождественских рассказах Диккенса, во многом продолжают уже укоренившуюся в творчестве писателя реалистическую традицию в изображении детей, а с другой стороны, именно эти образы привносят новое звучание, оригинальные идеи и мотивы, к анализу которых мы хотели бы обратиться.

Первый мотив, имеющий христианскую основу – это мотив «божественного дитя» – младенца, посланного на землю Богом для спасения человечества. Спасение можно трактовать не только в буквальном смысле слова, как идею Мессии, но и с точки зрения простых человеческих чувств и отношений. У Диккенса в «Сверчке за очагом» (1845) роль «божественного ребенка» исполняет сын Крошки и Джона Пирибингла – «Блаженный юный Пирибингл». Автор вслед за молодой мамой восхищается младенцем, его здоровым видом, спокойным характером и примерным поведением. Но главная отличительная черта этого образа и связанного с ним мотива заключается в следующем. Именно этот ребенок, ну и еще сверчок, воплощают собой идею счастливого домашнего очага. Без ребеночка юной Крошке раньше было скучно, одиноко, а подчас страшно. И хотя роль юного Пирибингла – это «роль без слов», но именно этот ребенок становится главным объединяющим центром семьи, основой ее веселья, счастья и любви. Цвейг А. Тайна Чарльза Диккенса. М.: Книжная палата, 1990. С. 47-48

Читайте также:
«Рождественская» философия Диккенса: сочинение

Всем детям, независимо от национальности и социальной принадлежности, свойственна вера в чудо. Чудо, волшебство так же естественно для маленького человека, как солнце, ветер, день и ночь. Поэтому второй мотив – это мотив «рождественского чуда». А когда же еще происходить чуду, если не на Рождество! Однако необходимо отметить «специфику» подобных чудес в рассматриваемом жанре. Она заключается в том, что «…рождественское чудо вовсе не является чем-то сверхъестественным – оно приходит в виде обычной жизненной удачи, просто человеческого счастья – неожиданного спасения, вовремя и обязательно в рождественский вечер пришедшей помощи, выздоровления, примирения, возвращения долго отсутствующего члена семьи и т.д. и т.п.».

Третий мотив – это мотив «нравственного перерождения». По мнению Диккенса, дети как нельзя лучше способствуют нравственному возрождению, перевоспитанию других персонажей. Вспомним, какое потрясение переживает Скрудж, когда видит мальчика и девочку рядом с Духом Нынешних Святок («Рождественская песнь в прозе»). «Тощие, мертвенно-бледные, в лохмотьях, они глядели исподлобья, как волчата… Имя мальчика – Невежество. Имя девочки – Нищета». Так, используя аллегорию в обрисовке детских образов, автор пытается воздействовать не только на Скруджа, но и на всех разумных людей. «Ради меня, во имя мое, помоги этому маленькому страдальцу!» – этот крик отчаяния звучит со страниц произведений Диккенса, он звучит в каждом образе ребенка, им созданном. Писатель был глубоко убежден в том, что «сердце, в котором действительно не найдется любви и сочувствия к этим маленьким созданиям, – такое сердце вообще недоступно облагораживающему воздействию беззащитной невинности, а значит, являет собою нечто противоестественное и опасное». Классическим примером образа ребенка, который заключает в себе идею добродетели и нравственного благородства, ребенка, способного изменить окружающий его мир, является образ Малютки Тима («Рождественская песнь в прозе»). Михальская Н.П. Чарльз Диккенс. Очерк жизни и творчества. М.: 1959. С. 182-184

«Рождественская» философия Диккенса

Праздник Рождества – один из самых почитаемых в христианском мире. Он имеет свои давние и глубокие традиции в Англии. С одной стороны, это религиозный праздник, связанный с Рождением в Вифлееме Иисуса Христа. Поэтому очень много символов, образов и воплощенных в этих символах идей праздника, соотносящихся, прежде всего с евангельскими текстами и духовной сферой человеческой жизни. С другой стороны, дни празднования Рождества издавна были окружены мистическим, таинственным ореолом. В этом проявляется древняя языческая традиция. Считалось, что в эти дни могут произойти самые невероятные, фантастические события. Именно в это время нечистая сила проявляет особую активность, а потому и встреча с представителями этой силы никого не может удивить.

Есть еще одна сторона праздника Рождества – светская, связанная с традицией семейного празднования, идеей объединения родных и близких в эти холодные декабрьские дни, общечеловеческой идеей сострадания и любви. Под Рождество обычно вся семья собирается дома, у родного очага, прощаются прошлые ошибки и обиды. Именно в это время семья объединяется в едином стремлении к счастью и вере в чудо.

Подобная смысловая неоднозначность восприятия Рождества нашла отражение в произведениях Чарльза Диккенса. Так, нельзя с полным правом говорить о христианском звучании романов и даже Рождественских рассказов писателя. Религиозный смысл и евангельские образы Рождества в творчестве Диккенса уступают место обыденности, «поэтизации действительности». Часто в понимании Рождества писатель следует старым английским традициям. И, как пишет в своей книге Г. К.Честертон, «идеал семейного уюта принадлежит англичанам, он принадлежит Рождеству, более того, он принадлежит Диккенсу».

О детских образах в творчестве Ч. Диккенса уже достаточно сказано в отечественном и зарубежном литературоведении. Созданные писателем образы, такие, как Оливер Твист, Николас Никльби, Нелли Трент, Поль и Флоренс Домби, Эмми Доррит и многие другие, навсегда вошли в мировую историю Детства. Эти персонажи поражают своей реалистичностью, узнаваемостью, и в то же время трогательностью, искренностью и лиризмом, а подчас и точно подмеченными комическими деталями. Во многом это связано с особым отношением Диккенса к собственному детству, его воспоминаниям о той поре жизни. Не случайно А. Цвейг в статье «Диккенс» характеризует своего героя следующим образом: «…сам Диккенс – писатель, обессмертивший радости и печали своего детства, как никто другой».

Обращаясь к рождественским рассказам Диккенса разных лет, можно отчетливо выделить две темы. Первая – это, естественно, тема Рождества, вторая – тема Детства. Развивающиеся самостоятельно, исходя из внутренней убежденности и мировосприятия самого автора, эти темы пересекаются и отчасти подпитывают друг друга. Обе темы проходят через все творчество Ч. Диккенса и находят свое воплощение в образах чудаков и детей. Как верно заметила М. П. Тугушева, «детство для Диккенса всегда было не только возрастом, но и очень важным элементом полноценной человечности. Так он считал, что в хорошем и незаурядном человеке всегда сохраняется нечто от «детства», и воплощал это «детское» качество в своих лучших и любимейших героях…».

Читайте также:
Проблематика и своеобразие «Рождественских рассказов» Диккенса: сочинение

Образы детей, которые мы находим в Рождественских рассказах Диккенса, во многом продолжают уже укоренившуюся в творчестве писателя реалистическую традицию в изображении детей, а с другой стороны, именно эти образы привносят новое звучание, оригинальные идеи и мотивы, к анализу которых мы хотели бы обратиться.

Первый мотив, имеющий христианскую основу – это мотив «божественного дитя» – младенца, посланного на землю Богом для спасения человечества. Спасение можно трактовать не только в буквальном смысле слова, как идею Мессии, но и с точки зрения простых человеческих чувств и отношений. У Диккенса в «Сверчке за очагом» (1845) роль «божественного ребенка» исполняет сын Крошки и Джона Пирибингла – «Блаженный юный Пирибингл». Автор вслед за молодой мамой восхищается младенцем, его здоровым видом, спокойным характером и примерным поведением. Но главная отличительная черта этого образа и связанного с ним мотива заключается в следующем. Именно этот ребенок, ну и еще сверчок, воплощают собой идею счастливого домашнего очага. Без ребеночка юной Крошке раньше было скучно, одиноко, а подчас страшно. И хотя роль юного Пирибингла – это «роль без слов», но именно этот ребенок становится главным объединяющим центром семьи, основой ее веселья, счастья и любви.

Всем детям, независимо от национальности и социальной принадлежности, свойственна вера в чудо. Чудо, волшебство так же естественно для маленького человека, как солнце, ветер, день и ночь. Поэтому второй мотив – это мотив «рождественского чуда». А когда же еще происходить чуду, если не на Рождество! Однако необходимо отметить «специфику» подобных чудес в рассматриваемом жанре. Она заключается в том, что «…рождественское чудо вовсе не является чем-то сверхъестественным – оно приходит в виде обычной жизненной удачи, просто человеческого счастья – неожиданного спасения, вовремя и обязательно в рождественский вечер пришедшей помощи, выздоровления, примирения, возвращения долго отсутствующего члена семьи и т. д. и т. п.».

Третий мотив – это мотив «нравственного перерождения». По мнению Диккенса, дети как нельзя лучше способствуют нравственному возрождению, перевоспитанию других персонажей. Вспомним, какое потрясение переживает Скрудж, когда видит мальчика и девочку рядом с Духом Нынешних Святок («Рождественская песнь в прозе»). «Тощие, мертвенно-бледные, в лохмотьях, они глядели исподлобья, как волчата… Имя мальчика – Невежество. Имя девочки – Нищета». Так, используя аллегорию в обрисовке детских образов, автор пытается воздействовать не только на Скруджа, но и на всех разумных людей. «Ради меня, во имя мое, помоги этому маленькому страдальцу!» – этот крик отчаяния звучит со страниц произведений Диккенса, он звучит в каждом образе ребенка, им созданном. Писатель был глубоко убежден в том, что «сердце, в котором действительно не найдется любви и сочувствия к этим маленьким созданиям, – такое сердце вообще недоступно облагораживающему воздействию беззащитной невинности, а значит, являет собою нечто противоестественное и опасное».

Классическим примером образа ребенка, который заключает в себе идею добродетели и нравственного благородства, ребенка, способного изменить окружающий его мир, является образ Малютки Тима («Рождественская песнь в прозе»).

Чарльз Диккенс как зеркало английского Рождества

Имя великого писателя стало для британцев синонимом главного праздника года

Чарлз Диккенс. Рождественская песнь в прозе / Пер. с англ. Т. Озерской; Предисл., коммент. В.М. Толмачёва. — М.: Изд-во Сретенского монастыря, 2007. — 176 с. — (Христианский Запад)

В Англии имя Диккенса стало синонимом Рождества. Великий писатель оказал огромное влияние на восприятие этого праздника у себя на родине, наделив его новым смыслом, создав чисто английскую “рождественскую философию”.

Вплоть до 40-х годов XIX века Рождество в Англии не праздновалось. Только в царствование королевы Виктории англичане начали украшать к Рождеству елку и присоединились к странам континентальной Европы. При Виктории возник и обычай публичного исполнения рождественских духовных песнопений, которые можно услышать в рождественские дни на улицах, в торговых центрах и даже в вестибюлях станций метро. Первая рождественская открытка в Англии также появилась в викторианские времена – в 40-е годы XIX века. Однако именно “Рождественские повести” Диккенса, которые он писал с 1843 по 1848 год, придали английскому Рождеству духовный и нравственный смысл главного и самого любимого праздника.

“Рождественские повести”, каждую из которых Диккенс публиковал в канун Рождества, были им задуманы как своего рода святочные притчи, как проповеди нравственного очищения. Особое влияние оказала на английскую рождественскую атмосферу первая повесть этого цикла – Christmas Carol (“Рождественская песнь”). Поводом для ее написания стала необходимость срочно выплатить денежный долг. Диккенс задолжал своему поверенному в делах 270 фунтов – изрядные деньги по тем временам, если учесть, что тогда джентльмен мог безбедно жить на сто фунтов в год. Отец Диккенса был посажен в долговую тюрьму в 20-е годы XIX века, что привело к тому, что ребенком писатель оказался на тяжелейших работах на красильной фабрике. Диккенс всю жизнь испытывал финансовые трудности и панически боялся повторить судьбу отца. Длинные романы, которые он обычно публиковал в печати с ежемесячными продолжениями, для этого не годились. Он остановил свой выбор на короткой повести. Начал он ее писать в октябре 1843 года с прицелом на публикацию накануне Рождества. Чтобы выиграть время, Диккенс решил развить образ Гэбриеля Грабба – второстепенного персонажа своих “Посмертных записок Пиквикского клуба”. Так родился Эбинизер Скрудж, имя которого стало нарицательным в Англии.

Читайте также:
Тема детства в произведениях Чарльза Диккенса: сочинение

“Рождественская песнь” – это история о том, как скряга и стяжатель Скрудж возрождается к новой, светлой и нравственной жизни. В повести Диккенс воспевает традиционные “рождественские ценности” – семейное тепло, бескорыстие, любовь к ближнему, сострадание. До сих пор миллионы англичан не могут без слез умиления читать эту повесть. Надо сказать, что весь шеститысячный тираж “Рождественской песни”, опубликованной в середине декабря 1843 года, разошелся еще до Рождества. Однако Диккенс выручил за повесть всего 230 фунтов – меньше, чем был должен своему поверенному. И хотя последующие восемь изданий повести также разошлись очень быстро, Диккенсу не удалось разбогатеть. Писатель стал жертвой собственного успеха – пиратские издания повести в изобилии появились в Англии и Америке. Здоровье Диккенса пошатнулось, однако, испытывая финансовые трудности, он вынужден был отправиться в изматывающие лекционные турне в Америку, что в конечном итоге практически и убило его.

После “Рождественской песни” были написаны “Колокола”, “Сверчок за очагом”, “Битва жизни”, “Гонимый человек”. Эти трогательные повести и превратили Рождество в Англии в народный праздник любви, примирения, веселья и семейного единения.

В интервью “МН” куратор лондонского музея Диккенса Софи Слейд рассказывает, чем было Рождество для самого писателя.

– Для него самого это была прежде всего возможность перед лицом высшего символа добра (а именно так он воспринимал христианство) задуматься над собственной жизнью и переосмыслить прошлое. В канун и день Рождества Диккенс оценивал прожитую жизнь и прежде всего свои неудачи и отношения с близкими. Это и стало для многих поколений англичан примером того восприятия Рождества, которое со временем укоренилось в национальном характере.

– Сохранилось ли в Англии диккенсовское отношение к Рождеству и продолжают ли читать его “Рождественскую песнь”?

– Интерес к ней в рождественские дни всегда возрастает, и издатели печатают дополнительные тиражи. В музее мы ежегодно ставим пьесу для одного актера по мотивам этой повести. После представления обсуждаем и спектакль, и идеи повести, и посетители признаются, что “Рождественская песнь” с детства служит для них нравственным ориентиром. Ежегодно в Англии происходит чудесное преображение этой повести. Уже создано четыре или пять театральных и телевизионных постановок по мотивам “Рождественской песни”, которые обычно показывают в рождественские дни. – Чем объясняется, что Чарлз Диккенс до сих пор определяет для многих англичан смысл и значение Рождества?

– Видите ли, Рождество, конечно, прежде всего христианский праздник, у него символическое религиозное значение. Однако по мере того, как английское общество постепенно становилось все более светским, Рождество начало утрачивать универсально христианское значение и приобретать черты национального британского праздника. И вот тут влияние Диккенса, особенно его “Рождественских повестей”, приобрело огромное значение, заменив ритуальный смысл Рождества нравственным и одновременно превратив его в семейное торжество. Заметьте, мы в Британии, в отличие от стран континентальной Европы, практически не празднуем встречу Нового года. Рождество как бы заменяет нам оба эти праздника. И вот здесь Диккенс, как никто другой, пришелся ко двору. Сохраняя нравственный смысл Рождества, Диккенс с его викторианскими нравственными ценностями отсылает нас к национальным корням и одновременно модернизирует этот старинный праздник, превращая его в апофеоз любви и добра.

– А как в музее Диккенса отмечается Рождество?

– Наша рождественская программа обычно начинается в начале декабря и продолжается примерно две недели после Рождества. Рождественские святки празднуются у нас вплоть до 6 января. Мы начинаем их отмечать 26 ноября – в день, когда семья Диккенса обычно начинала готовиться к Рождеству, развешивая в доме традиционные рождественские украшения. Многие из них Диккенс описывал в своих книгах. Кроме того, мы устраиваем выставку, посвященную истории Рождества. Весь декабрь в музее проводятся специальные рождественские мероприятия. В эти дни за вход в музей взимается специальная плата, посетителям подаются пироги и вино, персонал музея надевает викторианские костюмы и платья эпохи Диккенса. Это очень важная для нас часть года, когда имя Диккенса становится символом нашего главного праздника.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: