Герцен. Психологические контуры: сочинение

Герцен. Психологические контуры: сочинение

  • 1
  • 2
  • 3
  • . . .
  • последняя (4) »

Юлий Исаевич Айхенвальд Герцен (Психологические контуры)

Герцен одинаково принадлежит русском делу и русскому слову. И одна из самых привлекательных черт его личности именно в том и заключается, что он – одновременно деятель и созерцатель, политик и поэт. Он был больше своего дела, и его практика не могла утолить его теории. Он не только был, но и созерцал бытие. Он жил свою жизнь как поэму, он запоминал и записывал свою душу Свой собственный спутник, вместе актер и зритель, лицедей своего лица, Герцен имел в себе так много энергии, что ее доставало как на самые события, так и на их литературное воспроизведение. Он всегда держал перед ними зеркало своего духа видел и слышал самого себя; это опасно граничило с позой, но часто побеждало ее красотою и той страстностью, которая горела и в его поступках, и в его речах. И можно только радоваться тому, что, свои дни претворяя в дневник, он в себе нашел своего биографа, что каждое дело, сгорая, оставляло у него следы слова и, благодаря этому, феникс его жизни возрождался из ее пепла для нового уже бессмертного существования.

Это находится в связи с тем, что, так обращенный к внешнему миру, Герцен в то же время углубленно жил и в мире внутреннем. Участник европейских событий, очевидец истории, вечно на людях, среди знаменитых современников, так же как и в рядах будущего человечества, яркая фигура, судьбою поставленная другим напоказ, в этой суете, которую он сам любил, в этом блеске, который он собою усилил, он не потерял своего лиризма и той романтики, которую завещал ему его московский кружок. С горных вершин своей общественности он то и дело возвращался к самому себе, к интимной жизни сердца-политика не раздробила, не распылила его; она ему отказала в постоянном внешнем крове, – но, бездомный скиталец, эмигрант, он не был зато блудным сыном своей души от ее метрополии, от подлинной ее сущности никогда не отрекался, не изменил своей личной природе. Убежденный социалист, он не перестал быть индивидуалистом и над этой противоположностью высоко поднялся – не только в том смысле что выходил за стесняющие рамки определенной доктрины, но и в том, главное, что над всякими теориями торжествовала духовная широта его собственной личности.

Вообще, у него были тончайшие психические оттенки, разнообразие, богатая душа, которая переливала всеми цветами человеческой радуги. Как от талисмана на Роландовом щите, шло от него ослепительное сияние. Драгоценность нашей культуры. Жар-Птица русской словесности, этот блестящий умел, однако, быть и матовым. Его умственная дальнозоркость и любопытство, неодолимое чувство смешного, его беспощадная ирония – весь мефистофелевский элемент этого Фауста – могли бы привести его к цинизму, обречь его на скептическое миросозерцание; но у него была также прекрасная сентиментальность, и, в соединении с юмором и неистощимой игрою остроумия, она представляла редкое зрелище, потому что редко сентиментальность бывает блестящей. В его книгах – много умиленного и трогательного, живой интерес ко всякой душе, признание ее абсолютной значительности; он любит все любящее, он понимает все возрасты, женскую скорбь, таинство смертного одра, болезни детей, траур жизни, нежную красоту семейственности; романтик дружбы, поэт кузины, он бережно касается деликатных струн, ему не далека ничья затаенная боль, он неравнодушно входит в другие души, роднит с теми, о ком рассказывает; и в свои мемуары, как живые нити, вплел он многие чужие жизни, в памяти потомства навеки соединив их с самим собою. Если посмотреть на него со стороны, то может показаться, что у него никогда не было будней, что только шум и сверкание заполняли его декоративные, его нервные дни. Но в действительности этот эффектный человек любил жизнь во всех ее подробностях, замечал ее процесс, тонко чувствовал ее течение; ничто в ней не пропадало для него даром, и вся прелесть, и вся печаль домашнего, частного, обыденного так же привлекали его внимание, вдохновляли его перо, как и высоты гражданского служения. Такой подвижный и кипучий, он, однако, развернул и простую картину медлительного быта. И, умственный горец, он до Бальмонта с любовью говорил о «стелющейся» русской природе, о том, что она «беззащитная и кротко грустная».

Так был он личностью, у которой «не видать горизонта» (его собственное определение Огарева). Так совершал он далекие и неожиданные полеты и перелеты идей, и, подобно тому как его остроумие было сближение далей, так и в нем самом великолепно праздновали свою встречу самые разнородные способности и дарования. Над ними царил, их стройно объединял необыкновенный дар слова. В Герцене жило много самоцветных слов, которые и лились чарующим потоком из его красноречивой души. Он обворожал ими других и себя, ему необходимо было распространять свои слова, посылать их миру, и он изобрел бы книгопечатание, если бы не застал его. Прирожденный ритор, словесник Божьей милостью, он отнял у фразы ее суетность, ее неприятность; одна за другою в звучном каскаде текут они, полные смысла и красоты. Одна мысль не ждет в них другой, нет промежутка и замедления, нет расстояния, – и широко, и непрерывно вьется торная дорога ума. У него мысли – молнии. Они вспыхивают и сверкают, здесь и там, к чему бы он ни прикоснулся. Человек душевного электричества, всегда заряженный, постоянно готовый, без интеллектуальной дремоты, пылкий в своей правде и в своих ошибках, он придал своим страницам живость и беспримерное блистание, великодушно обогатив сокровищницу той страны, которой был он добровольным и невольным изгнанником.

Депутат России, европеец, исповедовавший русский мессианизм, Герцен как бы продолжал традицию, начатую еще «Письмами русского путешественника» (недаром он сочувственно цитирует Карамзина). Только это поверхностное он далеко углубил, и больше, чем кто-либо, имел право быть на чужбине представителем родины. Ему к лицу была эта роль, он сливал два мира, он преодолевал межи и границы, потому что с самых юных лет в жаждущее и плодоносящее русло его сознания обильными волнами вливалась культура. Он был к ней как-то органически предрасположен – европеец до Европы и больше Европы. Никогда и ни в каком отношении Герцен не был провинциалом, везде он оказывался выше среды, и только потому его разочарование в Западе могло быть так жгуче и серьезно, что западные ценности, европейские идеалы были в его душевной стране гораздо полнее и подлиннее, чем в их географической отчизне. Вот почему, переехав русскую границу, он в известном смысле приехал к себе домой. И вот почему он попал там в самый центр, тем более

Герцен как психолог – система взглядов и идей

Автор работы: Пользователь скрыл имя, 30 Октября 2013 в 23:21, реферат

Читайте также:
Роман Герцена Кто виноват?: сочинение
Описание работы

Психологические воззрения русского философа-материалиста, Александра Ивановича Герцена, имели решающее значение в развитии русской психологии XIX века. Он подвергал принципиальной критике немецкую идеалистическую философию и видел главный порок – отсутствие развитого смысла в практической деятельности. Основную задачу русской философской мысли и её отличительную черту Герцен усматривает в том, чтобы связать науку с жизнью, теорию с практикой и воплотить философию и науку. Идея Герцена о “деянии”, как существеннейшем факторе духовного развития человека, сохраняет всё своё принципиальное значение и по сегодняшний день, так же как острую актуальность сохраняет по отношению и к современной психологии его общее требование “одействотворения” науки.
И можно только радоваться тому, что, свои дни претворяя в дневник, он в себе нашел своего биографа, что каждое дело, сгорая, оставляло у него следы слова и, благодаря этому, феникс его жизни возрождался из ее пепла для нового уже бессмертного существования.

Содержание работы

1.Введение
2. Биография
2.1.Детство
2.2. Университет
2.3. Философские искания
2.4. Литературная и публицистическая деятельность
2.5. Философские взгляды Герцена в годы эмиграции
2.6. Педагогические идеи
2.7. Образование
3. Герцен как психолог – система взглядов и идей
4. Вывод
5. Литература

Файлы: 1 файл

Реферат – копия.doc

2.2. Университет
2.3. Философские искания
2.4. Литературная и публицистическая деятельность
2.5. Философские взгляды Герцена в годы эмиграции
2.6. Педагогические идеи

2.7. Образование
3. Герцен как психолог – система взглядов и идей

Психологические воззрения русского философа-материалиста, Александра Ивановича Герцена, имели решающее значение в развитии русской психологии XIX века. Он подвергал принципиальной критике немецкую идеалистическую философию и видел главный порок – отсутствие развитого смысла в практической деятельности. Основную задачу русской философской мысли и её отличительную черту Герцен усматривает в том, чтобы связать науку с жизнью, теорию с практикой и воплотить философию и науку. Идея Герцена о “деянии”, как существеннейшем факторе духовного развития человека, сохраняет всё своё принципиальное значение и по сегодняшний день, так же как острую актуальность сохраняет по отношению и к современной психологии его общее требование “одействотворения” науки.
И можно только радоваться тому, что, свои дни претворяя в дневник, он в себе нашел своего биографа, что каждое дело, сгорая, оставляло у него следы слова и, благодаря этому, феникс его жизни возрождался из ее пепла для нового уже бессмертного существования.

Герцен родился в семье богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева (1767—1846), происходившего по прямой линии от Андрея Кобылы. Мать — 16-летняя немка Генриетта-Вильгельмина-Луиза Гааг, дочь мелкого чиновника, делопроизводителя в казённой палате в Штутгарте. Брак родителей не был оформлен, и Герцен носил фамилию, придуманную отцом: Герцен — «сын сердца». В 1833 Герцен закончил физико-математическое отделение Московского университета. В московском доме, где он проживал с 1843 по 1847 гг., открыт музей.

Детство.
В юности Герцен получил обычное дворянское воспитание на дому, основанное на чтении произведений иностранной литературы, преимущественно конца XVIII века. Французские романы, комедии Бомарше, Коцебу, произведения Гёте, Шиллера с ранних лет настроили мальчика в восторженном, сентиментально-романтическом тоне. Систематических занятий не было, но гувернёры — французы и немцы — сообщили мальчику твёрдое знание иностранных языков. Благодаря знакомству с творчеством Шиллера, Герцен проникся свободолюбивыми стремлениями, развитию которых много содействовал учитель русской словесности И. E. Протопопов, приносивший Герцену тетрадки стихов Пушкина: «Оды на свободу», «Кинжал», «Думы» Рылеева и пр., а также Бушо, участник Великой Французской революции, уехавший из Франции, когда «развратные и плуты» взяли верх. К этому присоединилось влияние Тани Кучиной, молоденькой «корчевской кузины» Герцена (в замужестве Татьяна Пассек), которая поддерживала детское самолюбие молодого фантазёра, пророча ему необыкновенную будущность.

Уже в детстве Герцен познакомился и подружился с Николаем Огарёвым. По его воспоминаниям, сильное впечатление на мальчиков (Герцену было 13, Огарёву 12 лет) произвело известие о восстании декабристов 14 декабря 1825 года. Под его впечатлением у них зарождаются первые, ещё смутные мечты о революционной деятельности; во время прогулки на Воробьёвых горах, мальчики поклялись бороться за свободу.

Уже в 1829—1830 годах Герцен написал философскую статью о «Валленштейне» Ф. Шиллера. В этот юношеский период жизни Герцена его идеалом был Карл Моор — герой трагедии Ф. Шиллера «Разбойники» (1782).

Университет.
Герцен грезил дружбой, мечтал о борьбе и страданиях за свободу. В таком настроении он поступил в Московский университет на физико-математическое отделение, и здесь это настроение ещё более усилилось. В университете Герцен принимал участие в так называемой «маловской истории», но отделался сравнительно легко — заключением, вместе со многими товарищами, в карцере. Университетское преподавание велось тогда плохо и мало принесло пользы; только Каченовский своим скептицизмом да Павлов, умудрявшийся на лекциях сельского хозяйства знакомить слушателей с немецкой философией, будили молодую мысль. Молодёжь была настроена, однако, довольно бурно; она приветствовала Июльскую революцию (как это видно из стихотворений Лермонтова) и другие народные движения (много содействовала оживлению и возбуждению студентов появившаяся в Москве холера, в борьбе с которой деятельное и самоотверженное участие приняла вся университетская молодёжь). К этому времени относится встреча Герцена с Вадимом Пассеком, превратившаяся потом в дружбу, установление дружеской связи с Огаревым, Кетчером. Кучка молодых друзей росла, шумела, бурлила; допускала по временам и небольшие кутежи, вполне невинного, впрочем, характера; усердно занималась чтением, увлекаясь по преимуществу вопросами общественными, занимаясь изучением русской истории, усвоением идей Сен-Симона и др. социалистов.
Литературная и публицистическая деятельность.
Литературная деятельность Герцена началась ещё в 30-х годах. В «Атенее» за 30 год его имя встречается под одним переводом с французского. Первая статья, подписанная псевдонимом Искандер, напечатана в «Телескопе» за 1836 г. К тому же времени относится «Речь, сказанная при открытии вятской публичной библиотеки» и «Дневник» (1842). Во Владимире написаны: «Записки одного молодого человека» и «Ещё из записок молодого человека» («Отд. Зап.», 1840-41; в этом рассказе в лице Трензинского изображен Чаадаев). С 1842 по 1847 г. помещает в «От. Зап.» и «Современник» статьи: «Дилетантизм в науке», «Дилетанты-романтики», «Цех ученых», «Буддизм в науке», «Письма об изучении природы». Здесь Герцен восставал против учёных педантов и формалистов, против их схоластической науки, отчуждённой от жизни, против их квиетизма. В статье «Об изучении природы» мы находим философский анализ различных методов знания. Тогда же Герценом написаны: «По поводу одной драмы», «По разным поводам», «Новые вариации на старые темы», «Несколько замечаний об историческом развитии чести», «Из записок доктора Крупова», «Кто виноват», «Сорока воровка», «Москва и Петербург», «Новгород и Владимир», «Станция Едрово», «Прерванные разговоры». Из всех этих произведений, поразительно блестящих, и по глубине мысли, и по художественности и достоинству формы, — особенно выделяются: повесть «Сорока воровка», в которой изображено ужасное положение «крепостной интеллигенции», и роман «Кто виноват», посвященный вопросу о свободе чувства, семейных отношениях, положении женщины в браке. Основная мысль романа та, что люди, основывающие свое благополучие исключительно на почве семейного счастья и чувства, чуждые интересов общественных и общечеловеческих, не могут обеспечить себе прочного счастья, и оно в их жизни всегда будет зависеть от случая.
Из произведений, написанных Г. за границей, особенно важны: письма из «Avenue Marigny» (первые напечатаны в «Соврем.», все четырнадцать под общим заглавием: «Письма из Франции и Италии», изд. 1855 г.), представляющие замечательную характеристику и анализ событий и настроений, волновавших Европу в 1847—1852 гг. Здесь мы встречаем вполне отрицательное отношение к западно-европейской буржуазии, её морали и общественным принципам и горячую веру автора в грядущее значение четвертого сословия. Особенно сильное впечатление и в России, и в Европе произвело сочинение Герцена: «С того берега» , в котором Герцен высказывает полное разочарование Западом и западной цивилизацией — результат того умственного переворота, которым закончилось и определилось умственное развитие Герцена в 1848—1851 г. Следует ещё отметить письмо к Мишле: «Русский народ и социализм» — страстную и горячую защиту русского народа против тех нападок и предубеждений, которые высказывал в одной своей статье Мишле. «Былое и Думы» — ряд воспоминаний, имеющих частью характер автобиографический, но дающих и целый ряд высокохудожественных картин, ослепительно-блестящих характеристик, и наблюдений Г. из пережитого и виденного им в России и за границей.
Все другие сочинения и статьи Герцена, как, например, «Старый мир и Россия», «Le peuple Russe et le socialisme», «Концы и начала», и др. представляют простое развитие идей и настроений, вполне определившихся в период 1847—1852 гг. в сочинениях, указанных выше.

Читайте также:
Герцен в эмиграции: сочинение

Философские взгляды Герцена в годы эмиграции.
Влечение к свободе мысли, «вольнодумство», в лучшем значении этого слова, особенно сильно были развиты в Герцене. Он не принадлежал ни к одной, ни явной, ни тайной партии. Односторонность «людей дела» отталкивала его от многих революционных и радикальных деятелей Европы. Его ум быстро постиг несовершенства и недостатки тех форм западной жизни, к которым первоначально влекло Герцена из его непрекрасного далека русской действительности 1840-х годов. С поразительной последовательностью Герцен отказался от увлечений Западом, когда он оказался в его глазах ниже составленного раньше идеала.

Как последовательный гегельянец, Герцен верил, что развитие человечества идёт ступенями и каждая ступень воплощается в известном народе. Герцен, смеявшийся над тем, что гегелевский бог живёт в Берлине, в сущности перенёс этого бога в Москву, разделяя с славянофилами веру в грядущую смену германского периода славянским. Вместе с тем, как последователь Сен-Симона и Фурье, он соединял эту веру в славянский фазис прогресса с учением о предстоящей замене господства буржуазии торжеством рабочего класса, которое должно наступить, благодаря русской общине, только что перед тем открытой немцем Гакстгаузеном. Вместе со славянофилами Герцен отчаивался в западной культуре. Запад сгнил и в его обветшавшие формы не влить уже новой жизни. Вера в общину и русский народ спасала Герцена от безнадежного взгляда на судьбу человечества. Впрочем, Герцен не отрицал возможности того, что и Россия пройдёт через стадию буржуазного развития. Защищая русское будущее, Герцен утверждал, что в русской жизни много безобразного, но зато нет закоснелой в своих формах пошлости. Русское племя — свежее девственное племя, у которого есть «чаянье будущего века», неизмеримый и непочатой запас жизненных сил и энергий; «мыслящий человек в России — самый независимый и самый непредубежденный человек в свете». Герцен был убеждён, что славянский мир стремится к единству, и так как «централизация противна славянскому духу», то славянство объединится на принципах федераций. Относясь свободомысленно ко всем религиям, Герцен признавал, однако, за православием многие преимущества и достоинства по сравнению с католицизмом и протестантством.

Философско-историческая концепция Герцена акцентирует активную роль человека в истории. Вместе с тем она признает, что разум не может осуществить свои идеалы, не считаясь с существующими фактами истории, что результаты её составляют «необходимую базу» операций разума.

Педагогические идеи.
В наследии Герцена нет специальных теоретических работ о воспитании. Однако в течение всей жизни Герцен интересовался педагогическими проблемами и был одним из первых русских мыслителей и общественных деятелей середины XIX века, затронувших в своих трудах проблемы воспитания. Его высказывания по вопросам воспитания и образования свидетельствуют о наличии продуманной педагогической концепции.

Педагогические взгляды Герцена определились философскими (атеизм и материализм), этическими (гуманизм) и политическими (революционный демократизм) убеждениями.
Образование.
Герцен страстно добивался распространения просвещения и знаний среди народа, призывал ученых вывести науку из стен кабинетов, сделать её достижения всеобщим достоянием. Подчеркивая огромное воспитательное и образовательное значение естественных наук, Герцен был, в то же время, за систему всестороннего общего образования. Он хотел, чтобы учащиеся общеобразовательной школы наряду с естествознанием и математикой изучали литературу (в том числе и литературу античных народов), иностранные языки, историю. А. И. Герцен отмечал, что без чтения нет и не может быть ни вкуса, ни стиля, ни многосторонней шири понимания. Благодаря чтению, человек переживает века. Книги оказывают влияние на глубинные сферы человеческой психики. Герцен всемерно подчеркивал, что образование должно соответствовать развитию у учащихся самостоятельного мышления. Воспитателям следует, опираясь на врожденные склонности детей к общению, развивать в них общественные стремления и наклонности. Этому служат общение со сверстниками, коллективные детские игры, общие занятия. Герцен боролся против подавления детской воли, но, в то же время, придавал большое значение дисциплине, считал установление дисциплины необходимым условием правильного воспитания. «Без дисциплины, — говорил он, — нет ни спокойной уверенности, ни повиновения, ни способа оградить здоровье и предупредить опасность».

Герцен написал два специальных произведения, в которых объяснял подрастающему поколению явления природы: «Опыт бесед с молодыми людьми» и «Разговоры с детьми». Эти произведения являются замечательными образцами талантливого, популярного изложения сложных мировоззренческих проблем. Автор просто и живо разъясняет детям с материалистических позиций происхождение вселенной. Он убедительно доказывает важную роль науки в борьбе с неправильными взглядами, предрассудками и суеверием и опровергает идеалистическое измышление о том, что в человеке отдельно от его тела существует ещё и душа.

3. Герцен как психолог – система взглядов и идей.

Важную веху в истории русской психологии составили философско- психологические воззрения А.И. Герцена. Идеи, развитые А.И. Герценом в замечательной книге «Письма об изучении природы», отличаются, прежде всего, диалектикой. Прекрасно владея диалектическим методом, А.И. Герцену удалось установить: единство философии и частных наук, единство эмпирического и рационального в познании, единство бытия и сознания, единство природного и исторического, единство чувственного и логического. Человек рассматривался А.И. Герценом как часть природы, а его сознание – продуктом исторического развития. «История мышления, – писал А.И. Герцен, – продолжение истории природы: ни человечества, ни природу нельзя понять мимо исторического развития» . В человеке А.И. Герцен видел ту грань, с которой начинается переход от естествознания к истории. В отзыве о лекциях С.Ф. Рулье А.И. Герцен подчеркивал: «Животная психология должна завершить, увенчать сравнительную анатомию и физиологию; она должна представить до человеческую феноменологию развертывающегося сознания; ее конец – при начале психологии человека, в которую она вливается как венозная кровь в легкие, для того, чтобы одухотвориться и сделаться алою кровью, текущею в артериях истории».
Общие взгляды А.И. Герцена на психологию делают ее наукой, предметом которой должно стать соотношение нравственной и физической сторон в человеке. Психология, опираясь на физиологию, должна идти от нее в сторону истории и философии.
Сознание, мышление человека – это продукт высшего развития материи. А.И. Герцен указывал: «. мышление так же естественно, как протяжение, так же степень развития, как механизм, химизм, органика – только высшая» Материальную основу сознания составляют физиологические функции мозга, а предметным содержанием сознания является объективный мир. «Человеческое сознание без природы, – отмечал А.И. Герцен, – мысль, не имеющая мозга, который бы думал ее, ни предмета, который бы возбудил ее» Пытаясь нащупать диалектику связи ощущения и мышления, он критикует метафизический «робкий» материализм Д. Локка, остановившегося на полпути и не дошедшего до «исторического понимания прошлых моментов мышления» В адрес Д. Локка, признававшего рефлексивный источник познания и в то же самое время доказывавшего, что в сознании нет ничего, что не прошло бы через чувства, А.И. Герцен указывал: «Без опыта нет сознания, без сознания нет опыта, ибо кто же свидетельствует о нем?» Связующим звеном мышления и ощущения является, по А.И. Герцену, практическая деятельность, которая у него еще не выступала как критерий истины.
А.И. Герцен весьма положительно относился к провозглашенному Ф.Бэконом эмпирическому, опытному и экспериментальному способу получения знаний. Это проявляется в той высокой оценке, которую он дал индуктивному методу Ф. Бэкона – первому проповеднику опыта и эксперимента в науке. Вместе с этим А.И. Герцен был далек от односторонности бэконовского эмпиризма. Он считал необходимым, чтобы эмпирия обязательно проникалась и предварялась теорией и умозрением.

Читайте также:
Начало литературной деятельности Герцена: сочинение

Александр Иванович Герцен создал оригинальную материалистическую и атеистическую концепцию, в которой использовал переработанную диалектику Гегеля, названную им “алгеброй революции”. “Реалистическая” научная теория, согласно Герцену, необходима для обоснования будущего социального переворота. Поражение революции 1848-1849 явилось основой духовной драмы Герцена, разрешением которой стала его концепция “русского”, крестьянского социализма.
Взгляды Герцена нельзя отождествлять с классическим материализмом, согласно которому психические процессы пассивны и всецело зависят от материальных процессов. Его учение сводится к следующему:
Ошибка идеализма «Идеализм высокомерно думал, что ему стоит сказать какую-нибудь презрительную фразу об эмпирии, – и она рассеется, как прах.» Высшие натуры метафизиков ошиблись: они не поняли, что в основе эмпирии положено широкое начало, которое трудно пошатнуть идеализмом. Эмпирики поняли, что существование предмета – не шутка; что взаимодействие чувств и предмета не есть обман; что предметы, нас окружающие, не могут не быть истинными потому уже, что они существуют; они обернулись с доверием к тому, что есть вместо отыскивания того, что должно быть, но чего, странная вещь, нигде нет!”

5. Список литературы.

  1. Ждан А. Н. История психологии: Учебник. — М.: Изд-ва , 1990.
  2. Шульц Д.П.,Шульц С.Э., История современной психологии. С-Петербург, 1998
  3. Ярошевский М.Г. История психологии от античности до середины XX в: Учеб. пособие. – М., 1996.
  4. Ярошевский М. Г. История психологии. 3-е изд. М.„ 1985.
  5. Марцинковская Т.Д. История психологии: Учеб. пособие для студ. высш. учеб, заведений. – М.: Издательский центр «Академия», 2001.

Айхенвальд Ю. И.: Герцен (Психологические контуры)

Герцен (Психологические контуры)

Герцен одинаково принадлежит русском делу и русскому слову. И одна из самых привлекательных черт его личности именно в том и заключается, что он – одновременно деятель и созерцатель, политик и поэт. Он был больше своего дела, и его практика не могла утолить его теории. Он не только был, но и созерцал бытие. Он жил свою жизнь как поэму, он запоминал и записывал свою душу Свой собственный спутник, вместе актер и зритель, лицедей своего лица, Герцен имел в себе так много энергии, что ее доставало как на самые события, так и на их литературное воспроизведение. Он всегда держал перед ними зеркало своего духа видел и слышал самого себя; это опасно граничило с позой, но часто побеждало ее красотою и той страстностью, которая горела и в его поступках, и в его речах. И можно только радоваться тому, что, свои дни претворяя в дневник, он в себе нашел своего биографа, что каждое дело, сгорая, оставляло у него следы слова и, благодаря этому, феникс его жизни возрождался из ее пепла для нового уже бессмертного существования.

Это находится в связи с тем, что, так обращенный к внешнему миру, Герцен в то же время углубленно жил и в мире внутреннем. Участник европейских событий, очевидец истории, вечно на людях, среди знаменитых современников, так же как и в рядах будущего человечества, яркая фигура, судьбою поставленная другим напоказ, в этой суете, которую он сам любил, в этом блеске, который он собою усилил, он не потерял своего лиризма и той романтики, которую завещал ему его московский кружок. С горных вершин своей общественности он то и дело возвращался к самому себе, к интимной жизни сердца-политика не раздробила, не распылила его; она ему отказала в постоянном внешнем крове, – но, бездомный скиталец, эмигрант, он не был зато блудным сыном своей души от ее метрополии, от подлинной ее сущности никогда не отрекался, не изменил своей личной природе. Убежденный социалист, он не перестал быть индивидуалистом и над этой противоположностью высоко поднялся – не только в том смысле что выходил за стесняющие рамки определенной доктрины, но и в том, главное, что над всякими теориями торжествовала духовная широта его собственной личности.

Вообще, у него были тончайшие психические оттенки, разнообразие, богатая душа, которая переливала всеми цветами человеческой радуги. Как от талисмана на Роландовом щите, шло от него ослепительное сияние. Драгоценность нашей культуры. Жар-Птица русской словесности, этот блестящий умел, однако, быть и матовым. Его умственная дальнозоркость и любопытство, неодолимое чувство смешного, его беспощадная ирония – весь мефистофелевский элемент этого Фауста – могли бы привести его к цинизму, обречь его на скептическое миросозерцание; но у него была также прекрасная сентиментальность, и, в соединении с юмором и неистощимой игрою остроумия, она представляла редкое зрелище, потому что редко сентиментальность бывает блестящей. В его книгах – много умиленного и трогательного, живой интерес ко всякой душе, признание ее абсолютной значительности; он любит все любящее, он понимает все возрасты, женскую скорбь, таинство смертного одра, болезни детей, траур жизни, нежную красоту семейственности; романтик дружбы, поэт кузины, он бережно касается деликатных струн, ему не далека ничья затаенная боль, он неравнодушно входит в другие души, роднит с теми, о ком рассказывает; и в свои мемуары, как живые нити, вплел он многие чужие жизни, в памяти потомства навеки соединив их с самим собою. Если посмотреть на него со стороны, то может показаться, что у него никогда не было будней, что только шум и сверкание заполняли его декоративные, его нервные дни. Но в действительности этот эффектный человек любил жизнь во всех ее подробностях, замечал ее процесс, тонко чувствовал ее течение; ничто в ней не пропадало для него даром, и вся прелесть, и вся печаль домашнего, частного, обыденного так же привлекали его внимание, вдохновляли его перо, как и высоты гражданского служения. Такой подвижный и кипучий, он, однако, развернул и простую картину медлительного быта. И, умственный горец, он до Бальмонта с любовью говорил о “стелющейся” русской природе, о том, что она “беззащитная и кротко грустная”.

Читайте также:
А.И. Герцен блестящий публицист философ талантливый критик: сочинение

“не видать горизонта” (его собственное определение Огарева). Так совершал он далекие и неожиданные полеты и перелеты идей, и, подобно тому как его остроумие было сближение далей, так и в нем самом великолепно праздновали свою встречу самые разнородные способности и дарования. Над ними царил, их стройно объединял необыкновенный дар слова. В Герцене жило много самоцветных слов, которые и лились чарующим потоком из его красноречивой души. Он обворожал ими других и себя, ему необходимо было распространять свои слова, посылать их миру, и он изобрел бы книгопечатание, если бы не застал его. Прирожденный ритор, словесник Божьей милостью, он отнял у фразы ее суетность, ее неприятность; одна за другою в звучном каскаде текут они, полные смысла и красоты. Одна мысль не ждет в них другой, нет промежутка и замедления, нет расстояния, – и широко, и непрерывно вьется торная дорога ума. У него мысли – молнии. Они вспыхивают и сверкают, здесь и там, к чему бы он ни прикоснулся. Человек душевного электричества, всегда заряженный, постоянно готовый, без интеллектуальной дремоты, пылкий в своей правде и в своих ошибках, он придал своим страницам живость и беспримерное блистание, великодушно обогатив сокровищницу той страны, которой был он добровольным и невольным изгнанником.

Депутат России, европеец, исповедовавший русский мессианизм, Герцен как бы продолжал традицию, начатую еще “Письмами русского путешественника” (недаром он сочувственно цитирует Карамзина). Только это поверхностное он далеко углубил, и больше, чем кто-либо, имел право быть на чужбине представителем родины. Ему к лицу была эта роль, он сливал два мира, он преодолевал межи и границы, потому что с самых юных лет в жаждущее и плодоносящее русло его сознания обильными волнами вливалась культура. Он был к ней как-то органически предрасположен – европеец до Европы и больше Европы. Никогда и ни в каком отношении Герцен не был провинциалом, везде он оказывался выше среды, и только потому его разочарование в Западе могло быть так жгуче и серьезно, что западные ценности, европейские идеалы были в его душевной стране гораздо полнее и подлиннее, чем в их географической отчизне. Вот почему, переехав русскую границу, он в известном смысле приехал к себе домой. И вот почему он попал там в самый центр, тем более что и по натуре своей он всегда был централен, нигде не был второстепенен, никогда не мог растеряться, ни на каких подмостках не являлся статистом. Его нельзя было не заметить; к тому же этот принц и не хотел, и не умел incognito, и шапка-невидимка была бы создана не для него.

Умственное море Герцена всегда фосфоресцировало. На всем его протяжении нет штиля и мертвой зыби; нет зато и вечной глубины, того спокойствия и тихого величия, той скромности, которые нужны для последних, философских откровений. Он имеет признаки высокого дилетантизма, такой гениальности, которая не осуществила себя до конца и не пришла к своему средоточию. Можно упрекнуть его в несосредоточенности. Есть, однако, своя красота и мудрость именно в таком типе человеческих дарований, в этой несобранности герценовского гения. Творец “Былого и дум” – какое-то олицетворение таланта, талант вообще. Герцен – особая категория. Многосторонний, но не пестрый, всего касающийся и нигде не поверхностный, он ни на чем душою не специализируется, и все-таки не сетуешь на отсутствие в нем великой односюронности. Он хорош и так. Обаятельна его рассеянная мощь, и невольно ею любуешься. Он сам говорит: “Жизнь полная выше гениальной односторонности”. Характерно, что он ценил философский плюрализм и предпочитал Спинозе Лейбница, единой субстанции – бесчисленные монады: “У Лейбница в каждой росинке блестит то солнце, которое одно на небе Спинозы”.

лепту своего разума и своего пафоса; это и создавало особый тембр ею души.

Но верно то, что завершающая цельность, “гениальная односторонность” ему не была суждена. Каждая из его отдельных граней так значительна, каждое из его дарований так ярко, что, может быть, именно благодаря этому они и не могли сходиться в какую-нибудь систему, за исключением той живой системы, которую представляет собою всякая личность, и особенно такая личность по преимуществу, какою был Герцен. Возможна была, как мы уже сказали, только царственная встреча способностей, но не их окончательный синтез. В самом деле, основатель “Колокола” был трибун, но трибун не до конца; он был и художник, но не вполне; он был замечательный мыслитель, но не оставил своей оригинальной философии. Ему мешало собственное богатство, духовная роскошность; он испытывал действительное embarras de richesses (затруднение от избытка (фр.)), тесноту от избытка. Такие обильные и такие различные лучи не находили себе единого фокуса.

необходимо иметь нечто от однодумного фанатизма и почти ничего не иметь от сомнений и колебаний многодумного Гамлета, – в эту психологию властной уверенности должны были проникать элементы скептицизма. С ними Герцен справился, потому что он был революционнее революции. Отвергая ее догматы, ее буквы, ее плоть, которая, цепенея, умерщвляет ее же дух, он сохранил в себе внутренний максимализм, он взял революцию к себе в душу, – и как раз потому, без ложного стыда, гордо и спокойно, призывал к умеренности. Есть какое-то прекрасное и знаменательное противоречие в том, что умеренное он проповедовал страстно, что срединное он давал в крайней форме, т. е. в форме крайней красоты и одушевленности. Надо было собою, пламенной тратой собственной души, радикализмом таланта возмещать и пополнять все то скудное, пошлое и дряблое, что может сопутствовать умеренности, – ив герценовском огне она получала свое искупительное очищение. И надо было проявить особое гражданское мужество, для того чтобы в среде внешних революционеров, “вечных женихов революционной Пенелопы”, обрекая себя на их негодование, написать на своем знамени то бледное слово “постепенность”, которого, по точному свидетельству самого Герцена, он нисколько не боялся. И правда, аристократ может безнаказанно прикасаться к мещанским ценностям, – они тогда перестают быть мещанскими. Может быть, и самое прикосновение Герцена к политике было с его стороны великой жертвой: ведь этот человек, стоявший не только относительно, в пределах своей эпохи, но и абсолютно на самых высотах ума и дарования, вынужден был бороться за азбуку. Если и вообще все то, что осуществимо силами государства, как такового, это – азбука, то Герцен, в программе которого, как pium desiderium (благое пожелание (лат.)) значилось и освобождение податного сословия от побоев, – Герцен еще более дорог и ценен тем, что не побрезгал этой элементарностью и не ушел от нее в те сияющие дали, которые были ему так доступны и желанны. Политический набат русского колокола осуществлял такой звонарь, который по своей утонченности походил на Carillonneur’a у Роденбаха. Публицистикой занимался эстетик, тот, кто не хотел разрушения прежней культуры и заявлял, что “не только жалеет людей, но жалеет и вещи, и иные вещи больше иных людей”. Эта аристократическая стихия Герцена не мешала его гражданской работе, не скрывала от нею существа политических и социальных проблем, и многие из них он решал проникновенно и глубоко; и если некоторых его ожиданий, как вера в русскую общину, история не оправдала, то это как-то не компрометирует его ума, его пророческих догадок, и за эту неудачу скорее винишь историю, чем его. Но ясно, во всяком случае, что в одной политике было ему неуютно и тесно, что привязать себя к ней всеми фибрами души он не хотел и не умел.

Читайте также:
Герцен Александр Иванович прозаик, публицист: сочинение

Точно так же не был он цельным художником. Он в своей беллетристике не священнодействовал, и она у него – такая, для которой специально художником и не надо быть, которая требует лишь общей талантливости и культурного ума. Романист между прочим; создавший Бельтова, покорствуя направлению, едва ли не потому только, что были Онегин и Печорин; своим остроумием пошедший навстречу остроумию Гоголя, Герцен и в этой области не дал себя всего, он и здесь не раскрывает своей многосложной сущности. Разрозненные элементы не слагались в одно целое. Те словесные драгоценности, которые он щедрой рукою рассыпал по своим произведениям, играют и горят; но порою утомительно действуют его чрезмерная, не всегда желанная образность, обилие метафор и обилие острот. Он пресыщает блеском. Он слишком охотно внутренним явлениям придает внешние признаки, на каждом шагу конкретизирует отвлеченное, и рядом с образами и сравнениями, которые пленительны по своей поэтичности, он может сказать нечто такое, что болезненно заденет нашу впечатлительность. Из россыпи примеров, какую представляет его творчество, трудно выбирать, – но вот вспомним хотя бы то, как увлекательно говорит он о своих настроениях после 14 декабря: “Время светлых лиц и надежд, светлого смеха и светлых слез кончилось. Порядком понял я это после, но впечатления того времени, переплетаясь с мифическими рассказами 1812 года, составили в моей памяти то золотое поле, на котором еще чернее выходят лики святых”. Но он же думает, что мысль о самостоятельной роли человеческой личности в мировом процессе будет яснее, если вычурно написать: “Мы не нитки и не иголки в руках фатума, шьющего пеструю ткань истории”. Вкус иногда изменял ему и лукаво уводил от художественной строгости линий. Если красива картина, изображающая природу, которая “тысячи и тысячи лет лежала в каменном обмороке”, если так изысканны и изящны эти слова, что море “мерными стопами вовеки нескончаемых гексаметров плещет в пышный карниз Италии”, а “спондей английских часов” делит в старых покоях время на части, то не радуют своей ненужной осязательностью выражения вроде того, что “человечество еще долго проходит с воротничками a 1’enfant”. Вообще, Герцен иногда больше светил, чем грел, и он строил в стиле барокко.

персонажах, находя себе изобильное питание. И такова была природа Герцена, что ему легче и естественнее было острить, чем не острить; ему сподручнее было сказать не “швейцарский сыр”, а “плачущее, рябое дитя Швейцарии”. При этом его потешные огни нередко таили в себе нечто серьезное, и от ракеты его каламбуров иной раз содрогалась реальная русская тьма. И мы вовсе не ропщем на то, что он любил, запоминал и записывал свои остроты. Но, с другой стороны, наклонность к смешному и светский элемент анекдота побуждали его острить и тогда, когда это бывало неуместно или жестоко. И они же не могли порою не пересекать дороги его глубокомыслию и патетичности: затейливый водопад остроумия в глазах и автора, и улыбавшихся читателей как бы получал не свойственное остроумию самодовлеющее значение.

Художник, или почти художник, Герцен, рассказывая о себе, в литературу превращал свои грехи и слабости: он округлял события и ощущения, так что от его эстетики исчезала их действительная шероховатость, их жизненная грубость, и многое принимало у него какой-то общий, преувеличенный и романтический вид. Его эстетизму судьба посылала достаточно разительных эффектов – он столько пережил чужих смертей, прежде чем пришла к нему собственная, он испытал столько исключительных впечатлений – и вот из этих материалов виртуозно воздвигал он свою знаменитую хронику. Литература помогла ему вынести на всенародный суд и зрелище свои интимные, свои семейные дела, и гак он был прав, что сочетал личное с общим, он соединил их в одну эпопею, он заинтересовал своим чужих, и рассказ о его личной жизни неизбежной страницей входит в объективную историю России.

Энциклопедизм Герцена раскрывал перед ним двери и в область научно-философского знания. В своих статьях о буддизме и дилетантизме в науке он дал удивительную характеристику и такого отношения к науке, которое проникнуто платоновским эросом, и такого, которое является уделом гетевских Вагнеров. Сам он, если бы отдался научной работе, был бы в кругу ее светил. Свою большую образованность он нес легко, медали и монеты своих философских этюдов, своей литературы вообще он чеканил непринужденно.

связь – глубокая почва нравственной силы и духовной серьезности. Пышное здание Герцена не было увенчано тем куполом, который дает религия. Ему на земле не было тесно. И Бога единого, благоговейного служения единой и всеобъемлющей вере мы у Герцена не находим. Он был в конце концов тонкий эпикуреец духа, великий артист русской литературы. Он в изысканную психологическую сладость претворял даже свои печали; недаром упрекал его Огарев в “эпикуреизме горести”. Он красиво страдал. На кладбище в Ницце, глядя на родные могилы и на места, приготовленные для могил будущих, он думал о том, что не следует ему покидать чужбины: “Осиротеет тогда кладбище в Ницце, а я иногда смотрю с удовольствием на наши места и думаю: вот тут будет Огарев, тут я, – все же замкнутая история и даже точка будет общая”, – какая дивная элегия, какое стремление к идеалу гармонической завершенности! Да, он был эпикуреец радостей и скорбей, – но он был также и эпикуреец борьбы. Утонченный знаток и ценитель жизненного вина, пусть и принадлежал он к “приветливым потомкам Аристиппа”, – но в отличие от них он не только не искал покоя, не уклонялся от дела, но и чувствовал в нем неодолимую потребность. Он не мог не действовать. Он любил человеческий героизм и приобщился к нему сам, – не бесследно Герцен прочитал своего Плутарха. В конце жизни, разбитый, утомленный, разочарованный, он все же не погасил огня своей энергии, и никогда не умолкал хотя бы последний звон, вечерний звон его душевного колокола.

Читайте также:
Герцен Александр Иванович прозаик, публицист: сочинение

“лаокооновской поэмой смерти, человеческого бессилия и стихийной дури”. А главное, быть эмигрантом – противоестественно.

“первозданного изгнанника”, как “допотопного эмигранта”, – у Герцена было тоже нечто от еврейского жребия, у него была своя диаспора. И он тоже на всех этапах своей дороги сохранил свою личность, и смерть застала его живым. “Есть ли в поле жив человек?” – этот старинный клич повторял и Герцен, и если бы он же на него откликнулся, то это не было бы самохвальством. Ибо в русском поле не много было живых людей, и к ним, на чужой территории, принадлежал наш особенный эмигрант, одновременно чуждый и далекий, близкий и родной. Жил он, жив был, думал о былом, уходил в прошлое, когда не было настоящего, вспоминал, когда нечего было воспринимать, замыкался вовнутрь, когда не было внешнего (в ссылке, например), отдавался внешнему, освещая его изнутри, не имел мертвых точек, не останавливался, горел, жег, волновался, расточал, – всегда блистательный и духовно-роскошный, князь эмиграции, властелин, которому недоставало только престола, Александр Великолепный, король в изгнании.

Силуэты русских писателей. В 3 выпусках. Вып. 3. М., 1906 – 1910; 2-е изд. М., 1908 – 1913.

Готовые сочинения для варианта №3 из сборника ЕГЭ 2021 Цыбулько И.П

ПОДЕЛИТЬСЯ

6 готовых индивидуальных сочинений для варианта №3 нового сборника ЕГЭ 2021 Цыбулько И.П по русскому языку 36 вариантов, проблема отрицания традиционных жизненных ценностей по тексту по А. И. Герцену и другие.

Готовое сочинение №1

Как влияет на жизнь человека наука? Именно этот вопрос стоит в центре внимания А.И. Герцена.

Размышляя над поставленной проблемой, рассказчик повествует о человеке, которого все называли Химиком. Используя различные детали жизни ученого, он, во-первых, говорит, что тот «был нелюдим, ни с кем не знался. занимался химией, проводил жизнь за микроскопом…». И все потому, что наука играла огромную роль в жизни ученого, заменяя другие радости бытия. Герой, во-вторых, обращает внимание на отношение Химика к противоположному полу: он прожил жизнь, «не любя ни одной женщины». Вот почему «говорил с ужасом о браке…», так как всю свою любовь ученый подарил науке. Оба примера-иллюстрации свидетельствуют о том, что персонаж А.И. Герцена под влиянием науки, которую он боготворил, все свое время уделял только ей, не обращая внимания ни на запросы общества, ни на женщин, никогда не задумывался о браке. В этом, считаю, и состоит позиция автора.

Я согласна с писателем и считаю, что человек, который посвящает жизнь научному познанию, имеет право мир видеть по-другому и жить по-другому.

Таким образом, наука, область человеческой деятельности, оказывает огромное влияние на мысли и образ жизни личности, всецело посвятившей себя научному поиску.

Готовое сочинение №2

Способен ли человек быть самим собой, сосредоточиваясь лишь на одном, — вот проблема, которую ставит в тексте А.И. Герцен. Рассказчик, размышляя над этим вопросом, повествует о Химике, который полностью окунулся в мир науки, не оставляя места ни для чего другого. Герой говорит, что Химик не нуждался в обществе, не любил ни одной женщины, с ужасом говорил о браке. И все потому, что его внимание, время, силы были посвящены научному поиску. Но рассказчик отмечает и то, что Химик «был очень занимателен, чрезвычайно учен, остер и даже любезен». То есть оставался самим собой, когда был в рамках научного поиска.

Два примера-иллюстрации, приведенные мной, говорят о том, что человек верен себе лишь в той ситуации, которая комфортна ему. В этом, считаю, и состоит позиция автора.

Я разделяю точку зрения А.И. Герцена. Человек остается самим собой, даже погрузившись в атмосферу научного поиска и отгородившись от суетного мира людей.

Таким образом, личность способна быть сама собой, сосредоточившись лишь на том, чем увлечена.

Готовое сочинение №3

Какое влияние оказывает один человека на выбор жизненного пути другого -вот проблема, которую ставит в тексте А.И. Герцен.

Размышляя над поставленным вопросом, рассказчик, используя прием детализации, последовательно анализирует личность Химика, стремящегося повлиять на его судьбу. Во-первых, нигилист всеми силами пытался уговорить героя начать изучать естественные науки: он дал ему «речь Кювье о геологических переворотах и де Кандолеву растительную органографию» , а также «…предложил свои превосходные собрания, снаряды, гербарии и даже свое руководство». И все для того, чтобы рассказчик начал изучать естествоведение. Во-вторых, благодаря его дальнейшему общению с «ботаником», взгляды главного героя изменились, и он пришел к выводу, что «без естественных наук нет спасения современному человеку». Поэтому герой и изменил свои жизненные планы, отказавшись от литературы и поступив на физико-математическое отделение. Вот оно, влияние одного человека на судьбу другого .

Позицию автора определить несложно: Химик, благодаря своему авторитету, оказал огромное воздействие на выбор жизненного пути рассказчиком.

Я разделяю точку зрения А.И.Герцена: «ботаник», воздействуя на выбор героя-рассказчика, добился того, что тот изменил свои планы, избрав физико-математическое отделение.

Таким образом, авторитетный человек может оказать на другого такое сильное влияние, что тот поменяет свои жизненные цели. Арина

Готовое сочинение №4

Можно ли считать оправданным отрицание традиционных жизненных ценностей? В чём проявляется нигилизм как жизненный принцип? Именно эти вопросы возникают при чтении текста А. И. Герцена.

Раскрывая проблему отрицания традиционных жизненных ценностей, автор ведёт повествование от первого лица. Рассказчик знакомит нас с учёным, получившим прозвище Химик, так как его интересовала только наука, а литературу он считал пустым занятием. Это говорит об ограниченности героя, избравшего себе только научную сферу и не желающего выйти за круг своих интересов. Повзрослев, рассказчик понял на три четверти правоту учёного. Но всё же он считал, что «где-нибудь в душе остаётся монашеская келья и в ней мистическое зерно». Из этого следует, что не всё можно познать и изучить с помощью точной науки. Существуют духовные области, которые не поддаются логическому измерению. Оба примера, дополняя друг друга, подводят нас к мысли об ограниченности научного взгляда на мир, о том, что существуют сферы, пока ещё не познанные и не изученные нами.

Читайте также:
Начало литературной деятельности Герцена: сочинение

Авторская позиция заключается в следующем: отрицание традиционных жизненных ценностей несёт с собой разрушение привычного уклада. Нигилизм как жизненный принцип проявляется в материалистическом научном взгляде. Принимая частично правду Химика, рассказчик не согласен с крайним нигилизмом, отрицающим нравственные нормы и семейные ценности.

Мне близка позиция автора. Действительно, нельзя разрушать то, что является основой жизни. Какими бы ни были передовыми научные открытия, не только они одни составляют сущность жизни человека и его мировоззрения.
В произведении И. С. Тургенева «Отцы и дети» нигилист Базаров смотрит на мир и человека сквозь призму вульгарного материализма. Нравственность человека, по его мнению, зависит от устройства общества. Изучать людей не стоит, все они одинаковые, как деревья в лесу, у всех одна селезёнка. Но полюбив Одинцову и получив отказ, он признаёт, что человек не так прост, как ему казалось раньше.

В заключение хочу подчеркнуть, что нельзя подходить к жизни и человеку с позиций только научного материализма. Одно только отрицание не способно создать гармонию в мире, а ведёт только к разрушению. Нельзя пренебрегать традиционными нравственными ценностями.

Готовое сочинение №5

Я прочитал текст Александра Герцена, известного писателя, издателя, человека с революционными взглядами. В своём тексте он повествует о своем знакомом по прозвищу Химик. Этот человек поражал воображение молодого тогда автора. Особенно сильное впечатление на него производило то, что химик вовсе не интересовался теми вопросами, которые касаются философии и других наук, не связанных непосредственно с естественными. Более того, Химик считал, что в действительности на человека, его поведение и поступки, его склонность к добру или злу оказывают влияние не какие-то душевные особенностями или духовные устремлениям, а исключительно естественные причины. Например, эгоизм, который, по убеждениям этого странного человека, лежит в основе жизни и деятельности любого из нас.

Однако кое-что в его собственной жизни, на мой взгляд, противоречит убеждениям Химика. Я имею в виду любовь этого человека к своей матери. Очень трогательную, как выразился Герцен, ведь объективно мать такому взрослому человеку уже не могла принести практической пользы! Напротив, она требовала заботы и внимания. Следовательно, в чувстве Химика к старушке, его заботе и внимании не было никакого эгоизма — причиной его действий была самая настоящая искренняя любовь!

То есть проблема текста, как мне кажется, заключается в том, что убеждения человека не могут быть абсолютно нигилистическими. Как бы человек ни отрицал все доброе и «бесполезное», он все равно обладает способностью любит бескорыстно, у него все равно может болеть душа, которую он отрицает.

Автор, как мне кажется, находит в рассуждениях Химика очень много истины, но и сам указывает, что это примерно 75%. То есть писатель видит, что последовательный и полный нигилизм невозможен. Мне показалось что убеждения Химика оказали на Герцена, по его собственному мнению, очень сильное влияние и утвердили его в материалистическом понимании мира; он считает, что естественные науки очень важны и являются хорошим противоядием против чего-то мистического.

Мне трудно сказать, согласен ли я с автором, потому что он не объяснил, что он понимает под мистикой. Если суеверия, то я, конечно, согласен: изучение естественных наук, безусловно, предупреждает появление каких-либо суеверий и предрассудков. Понимание четкой связи событий в природе формирует рациональную картину мира, в которой нет места глупостям. Кроме того, естественные науки очень много значат в нашей жизни.

Если же А. Герцен всё-таки имел в виду духовность, нравственность, религиозность, то здесь я не готов согласиться с писателем, ведь хорошее знание естественных наук ни в коей мере не означает отсутствие у человека к любви к ближнему, интереса к философии или литературе и даже не делает специалиста по естественным наукам материалистом. В качестве примера можно назвать известного физика Паскаля, который прославился и как философ, врача Пирогова, который отличался исключительной любовью к людям и стремлением бескорыстно помогать им. Можно упомянуть также Святителя Луку Войно-Ясенецкого, который был замечательным хирургом, а в середине жизни внезапно принял монашество и с этого момента оперировал при иконах и ходил в рясе, не обращая внимания на угрозы представителей советской администрации, а затем отправился за свои убеждения в лагеря. Я думаю, что в своих взглядах надо сохранять разумную последовательность и осмотрительность, тогда они будут более правильными.

Готовое сочинение №6

Есть люди, которые сознательно отвергают привычные истины, противопоставляя отжившим порядкам новые взгляды. Можно ли оправдать такое пренебрежение традициями? Об этом рассуждает русский публицист и писатель А.И. Герцен. В его тексте поднимается проблема отрицания традиционных жизненных ценностей.

Знакомство с Химиком оказало значительное влияние на рассказчика, который изначально занимался литературой и не уделял много внимания естественным наукам. Да, без этих знаний человеку невозможно обойтись, но это не значит, что мы имеем право умалять важность других ценностей. Излишний материализм лишил героя способности наслаждаться жизнью. Он не верил в людей, и рассказчик не может принять подобное проявление эгоизма. Такие личности, как Химик, обречены на одиночество.

Отсутствие семьи – закономерное следствие нигилизма. Рассказчик отмечает, что его приятель всегда «говорил с ужасом о браке» и ни к кому не испытывал особенных чувств. Единственное, на что он был способен, – это «тёплая струйка», заметная в его отношении к матери. В теориях и взглядах этого учёного нет места любви, и такой подход к жизни охлаждает человеческое сердце. Рассказчику сложно понять, как можно отрицать духовное начало. Конкретизируя данную мысль, А.И. Герцен подчёркивает, что в современном мире сложно выжить без естественно-научных знаний, но все же они не способны вытеснить традиционные ценности. Само наше существование более глубоко и многогранно, чем может показаться на первый взгляд.

Итогом размышлений становится такая позиция автора: у крайнего нигилизма нет будущего, потому что он проявляется не только в материалистическом научном взгляде, но и в отрицании важнейших духовных ценностей. Рассказчик признает правоту Химика в «трёх четвертях» всего, что тот утверждал, но не может принять его эгоистические убеждения.

Читайте также:
А.И. Герцен блестящий публицист философ талантливый критик: сочинение

Нельзя не согласиться с мнением писателя. Действительно, если бы люди поставили под сомнение все идеалы и нормы, это привело бы к деградации общества. Ещё И.С. Тургенев в романе «Отцы и дети» подчеркнул несостоятельность идей своего героя. Базаров оказывается бессилен что-либо изменить перед лицом смерти и признает собственное поражение.

Таким образом, отрицание нравственных ценностей – верный шаг к равнодушию и духовному распаду личности.

Сам текст из 3 варианта по которому писались сочинения начинается так:

Об этом человеке носились странные слухи: говорили, что он был нелюдим, ни с кем не знался, вечно сидел один, занимаясь химией, проводил жизнь за микроскопом, читал даже за обедом и ненавидел женское общество. О нём сказано в «Горе от ума»:—Он химик, он ботаник, Князь Фёдор, наш племянник, От женщин бегает и даже от меня. Мои родственники называли его не иначе как Химик, придавая этому слову порицательный смысл и подразумевая, что химия вовсе не может быть занятием порядочного человека. С самого начала нашего знакомства Химик увидел, что я серьёзно занимаюсь, и стал уговаривать, чтоб я бросил «пустые» занятия литературой, а принялся бы за естественные науки.

Проблема отрицания традиционных жизненных ценностей.

Проблема отрицания традиционных жизненных ценностей. И. П. Цыбулько 2021. Вариант № 3.
(«Об этом человеке носились странные слухи…»)

Можно ли считать оправданным отрицание традиционных жизненных ценностей? В чём проявляется нигилизм как жизненный принцип? Именно эти вопросы возникают при чтении текста А. И. Герцена.

Раскрывая проблему отрицания традиционных жизненных ценностей, автор ведёт повествование от первого лица. Рассказчик знакомит нас с учёным, получившим прозвище Химик, так как его интересовала только наука, а литературу он считал пустым занятием. Это говорит об ограниченности героя, избравшего себе только научную сферу и не желающего выйти за круг своих интересов. Повзрослев, рассказчик понял на три четверти правоту учёного. Но всё же он считал, что «где-нибудь в душе остаётся монашеская келья и в ней мистическое зерно». Из этого следует, что не всё можно познать и изучить с помощью точной науки. Существуют духовные области, которые не поддаются логическому измерению. Оба примера, дополняя друг друга, подводят нас к мысли об ограниченности научного взгляда на мир, о том, что существуют сферы, пока ещё не познанные и не изученные нами.

Авторская позиция заключается в следующем: отрицание традиционных жизненных ценностей несёт с собой разрушение привычного уклада. Нигилизм как жизненный принцип проявляется в материалистическом научном взгляде. Принимая частично правду Химика, рассказчик не согласен с крайним нигилизмом, отрицающим нравственные нормы и семейные ценности.

Мне близка позиция автора. Действительно, нельзя разрушать то, что является основой жизни. Какими бы ни были передовыми научные открытия, не только они одни составляют сущность жизни человека и его мировоззрения.
В произведении И. С. Тургенева «Отцы и дети» нигилист Базаров смотрит на мир и человека сквозь призму вульгарного материализма. Нравственность человека, по его мнению, зависит от устройства общества. Изучать людей не стоит, все они одинаковые, как деревья в лесу, у всех одна селезёнка. Но полюбив Одинцову и получив отказ, он признаёт, что человек не так прост, как ему казалось раньше.

В заключение хочу подчеркнуть, что нельзя подходить к жизни и человеку с позиций только научного материализма. Одно только отрицание не способно создать гармонию в мире, а ведёт только к разрушению. Нельзя пренебрегать традиционными нравственными ценностями.

Об этом человеке носились странные слухи: говорили, что он был нелюдим, ни с кем не знался, вечно сидел один, занимаясь химией, проводил жизнь за микроскопом, читал даже за обедом и ненавидел женское общество. О нём сказано в «Горе от ума»:
— Он химик, он ботаник,
Князь Фёдор, наш племянник,
От женщин бегает и даже от меня.
Мои родственники называли его не иначе как Химик, придавая этому слову порицательный смысл и подразумевая, что химия вовсе не может быть занятием порядочного человека.
С самого начала нашего знакомства Химик увидел, что я серьёзно занимаюсь, и стал уговаривать, чтоб я бросил «пустые» занятия литературой, а принялся бы за естественные науки. 0н дал мне речь Кювье о геологических переворотах и де Кандолеву растительную органографию. Видя, что чтение идёт на пользу, он предложил свои превосходные собрания, снаряды, гербарии и даже своё руководство. Он на своей почве был очень занимателен, чрезвычайно учён, остёр и даже любезен; но для этого не надобно было ходить дальше обезьян; от камней до орангутанга его всё интересовало, далее он неохотно пускался, особенно в философию, которую считал болтовнёй. Он не был ни консерватором, ни отсталым человеком, он просто не верил в людей, то есть верил, что эгоизм — исключительное начало всех действий, и находил, что его сдерживает только безумие одних и невежество других. Меня возмущал его материализм. Поверхностный и со страхом пополам вольтерианизм наших отцов нисколько не был похож на материализм Химика. Его взгляд отличался спокойствием, последовательностью, завершённостью и напоминал известный ответ Лаланда Наполеону. «Кант принимает гипотезу бога», — сказал ему Бонапарт. «Государь, — возразил астроном, — мне в моих занятиях никогда не случалось нуждаться в этой гипотезе». Взгляд его становился ещё безотраднее во всех жизненных вопросах.
Он находил, что на человеке так же мало лежит ответственности за добро и зло, как на звере; что всё — дело организации, обстоятельств и вообще устройства нервной системы, от которой больше ждут, нежели она в состоянии дать. Семейную жизнь он не любил, говорил с ужасом о браке и наивно признавался, что он прожил тридцать лет, не любя ни одной женщины. Впрочем, одна тёплая струйка в этом охлаждённом человеке ещё оставалась, она была видна в его отношениях к старушке матери; они много страдали вместе от отца, бедствия сильно сплавили их; он трогательно окружал одинокую и болезненную старость её, насколько умел, покоем и вниманием.
Теорий своих, кроме химических, он никогда не проповедовал, они высказывались случайно, вызывались мною. Он даже нехотя отвечал на мои романтические и философские возражения; его ответы были коротки, он их делал улыбаясь и с той деликатностью, с которой большой, старый мастиф играет со шпицем, позволяя ему себя теребить и только легко отгоняя лапой. Но это-то меня и дразнило всего больше, и я неутомимо возвращался к разговору, не выигрывая, впрочем, ни одного пальца почвы. Впоследствии, то есть лет через двенадцать, я много раз поминал Химика так, как поминал замечания моего отца; разумеется, он был прав в трёх четвертях всего, на что я возражал. Но ведь и я был прав. Есть истины, которые, как политические права, не передаются раньше известного возраста. Влияние Химика заставило меня избрать физико-математическое отделение; может, ещё лучше было бы вступить в медицинское, но беды большой в том нет, что я сперва посредственно выучил, потом основательно забыл дифференциальные и интегральные исчисления.
Без естественных наук нет спасения современному человеку, без этой здоровой пищи, без этого строгого воспитания мысли фактами, без этой близости к окружающей нас жизни, без смирения перед её независимостью — где-нибудь в душе остаётся монашеская келья и в ней мистическое зерно, которое может разлиться тёмной водой по всему разумению.

Читайте также:
Роман Герцена Кто виноват?: сочинение

Сочинение ЕГЭ «Об этом человеке носились странные слухи…» (по тексту А. И. Герцена)

Исходный текст:

(1)Об этом человеке носились странные слухи: говорили, что он был нелюдим, ни с кем не знался, вечно сидел один, занимаясь химией, проводил жизнь за микроскопом, читал даже за обедом и ненавидел женское общество. (2)О нём сказано в «Горе от ума»:

—Он химик, он ботаник,
Князь Фёдор, наш племянник,
От женщин бегает и даже от меня.

(3)Мои родственники называли его не иначе как Химик, придавая этому слову порицательный смысл и подразумевая, что химия вовсе не может быть занятием порядочного человека.
(4)С самого начала нашего знакомства Химик увидел, что я серьёзно занимаюсь, и стал уговаривать, чтоб я бросил «пустые» занятия литературой, а принялся бы за естественные науки. (5)Он дал мне речь Кювье о геологических переворотах и де Кандолеву растительную органографию. (6)Видя, что чтение идёт на пользу, он предложил свои превосходные собрания, снаряды, гербарии и даже своё руководство. (7)Он на своей почве был очень занимателен, чрезвычайно учён, остёр и даже любезен; но для этого не надобно было ходить дальше обезьян; от камней до орангутанга его всё интересовало, далее он неохотно пускался, особенно в философию, которую считал болтовнёй. (8)Он не был ни консерватором, ни отсталым человеком, он просто не верил в людей, то есть верил, что эгоизм — исключительное начало всех действий, и находил, что его сдерживает только безумие одних и невежество других.
(9)Меня возмущал его материализм. (10)Поверхностный и со страхом пополам вольтерианизм наших отцов нисколько не был похож на материализм Химика. (11)Его взгляд отличался спокойствием, последовательностью, завершённостью и напоминал известный ответ Лаланда Наполеону. (12)«Кант принимает гипотезу бога», — сказал ему Бонапарт. (13)«Государь, — возразил астроном, — мне в моих занятиях никогда не случалось нуждаться в этой гипотезе».
(14)Взгляд его становился ещё безотраднее во всех жизненных вопросах. (15)Он находил, что на человеке так же мало лежит ответственности за добро и зло, как на звере; что всё — дело организации, обстоятельств и вообще устройства нервной системы, от которой больше ждут, нежели она в состоянии дать. (16)Семейную жизнь он не любил, говорил с ужасом о браке и наивно признавался, что он прожил тридцать лет, не любя ни одной женщины. (17)Впрочем, одна тёплая струйка в этом охлаждённом человеке ещё оставалась, она была видна в его отношениях к старушке матери; они много страдали вместе от отца, бедствия сильно сплавили их; он трогательно окружал одинокую и болезненную старость её, насколько умел, покоем и вниманием.
(18)Теорий своих, кроме химических, он никогда не проповедовал, они высказывались случайно, вызывались мною. (19)Он даже нехотя отвечал на мои романтические и философские возражения; его ответы были коротки, он их делал улыбаясь и с той
деликатностью, с которой большой, старый мастиф играет со шпицем, позволяя ему себя теребить и только легко отгоняя лапой. (20)Но это-то меня и дразнило всего больше, и я неутомимо возвращался к разговору, не выигрывая, впрочем, ни одного пальца почвы. (21)Впоследствии, то есть лет через двенадцать, я много раз поминал Химика так, как поминал замечания моего отца; разумеется, он был прав в трёх четвертях всего, на что я возражал. (22)Но ведь и я был прав. (23)Есть истины, которые, как политические права, не передаются раньше известного возраста.
(24)Влияние Химика заставило меня избрать физико-математическое отделение; может, ещё лучше было бы вступить в медицинское, но беды большой в том нет, что я сперва посредственно выучил, потом основательно забыл дифференциальные и интегральные исчисления.
(25)Без естественных наук нет спасения современному человеку, без этой здоровой пищи, без этого строгого воспитания мысли фактами, без этой близости к окружающей нас жизни, без смирения перед её независимостью — где-нибудь в душе остаётся монашеская келья и в ней мистическое зерно, которое может разлиться тёмной водой по всему разумению.

* Александр Иванович Герцен(1812-1870) — русский публицист, писатель, педагог, философ, автор мемуарной хроники «Былое и думы».

Примерный круг проблем Авторская позиция
1. Проблема отрицания традиционных жизненных ценностей. (Насколько оправданно отрицание традиционных жизненных ценностей?) 1. Нигилизм как жизненная позиция проявляется не только в материалистическом научном взгляде, но и в отрицании традиционных жизненных ценностей. И хотя рассказчик впоследствии признает правоту Химика «в трех четвертях» всего, что утверждал нигилист, тем не менее крайний нигилизм (отсутствие веры в людей, отрицание института брака и многое другое) не может вызывать восхищения рассказчика.
2. Проблема притягательности людей с твёрдыми убеждениями. (Чем притягательны люди с твердыми убеждениями?) 2. Люди с твердыми убеждениями имеют определенную силу притяжения со стороны молодых умов. Причиной необыкновенной притягательности таких людей, как Химик, становится цельность их личности, сложившееся мировоззрение.
3. Проблема влияния взглядов одного человека на взгляды другого человека. (Как влияют взгляды одного человека на взгляды другого человека?) 3. Химик оказал сильное влияние на рассказчика, на выбор его жизненного пути: рассказчик впоследствии поступил на физико-математическое отделение.
4. Проблема неоднозначности восприятия человека. (Всегда ли следует доверять мнению окружающих? Может ли быть первое впечатление о человеке обманчивым?) 4. Мнение о человеке складывается не сразу, а постепенно. Сначала мы узнаём о человеке через мнение окружающих, которое не всегда является справедливым. Поэтому ничто не может заменить личного контакта с человеком. Но и при личном контакте требуется время для того, чтобы до конца понять человека, всю его сложность и противоречивость.
5. Проблема формирования мировоззрения человека. (Каким может быть мировоззрение человека? Как оно формируется?) 5. Человек по своему мировоззрению не может быть однозначно нигилистом. Абсолютными нигилистами не были ни Химик, ни герой рассказчик, хотя оба считали, что «без естественных наук нет спасения современному человеку».
6. Проблема роли естественно-научных знаний в жизни человека. (Какую роль играют естественно-научные знания в жизни человека? Можно ли без них обойтись?) 6. Естественно-научные знания будут нужны человеку всегда, так как это «здоровая пища», строгое воспитание «мысли фактами», это близость «к окружающей нас жизни», смирение «перед ее независимостью».
7. Проблема рождения истины. (Как рождается истина?) 7. Истина, как известно, рождается в споре, в постоянном «возвращении к разговору». Однако иногда споры могут ничем не заканчиваться, потому что «есть истины, которые, как политические права, не передаются раньше известного возраста».
Читайте также:
Герцен в эмиграции: сочинение

Пример сочинения ЕГЭ – 2021 по проблеме №4: Проблема неоднозначности восприятия человека

Очень часто еще до знакомства с каким-либо человеком мы слышим о нем различные мнения. А всегда ли следует доверять мнению окружающих? Может ли быть первое впечатление о человеке обманчивым? Об этом в своем тексте размышляет русский писатель, философ Александр Иванович Герцен.

Раскрывая проблему неоднозначности восприятия человека, автор ведет повествование от первого лица и знакомит нас с ученым по прозвищу Химик. Еще до того, как рассказчик встретился с ним, о нем ходили разного рода слухи: «говорили, что он был нелюдим, ни с кем не знался, вечно сидел один, занимаясь химией, проводил жизнь за микроскопом, читал даже за обедом и ненавидел женское общество». Родственники рассказчика «называли его не иначе как Химик, придавая этому слову порицательный смысл и подразумевая, что химия вовсе не может быть занятием порядочного человека». Так окружающие отзывались об ученом, но у героя сложилось иное мнение после их знакомства: «он был чрезвычайно учен, остер и даже любезен». Это все говорит о том, что слухи о человеке не всегда могут быть справедливыми.

Впоследствии рассказчик не прекратил общение с Химиком. Во многом их мнения расходились, так как Химик был нигилистом, он отрицал важнейшие духовные ценности, не любил семейную жизнь, жил в одиночестве, философию считал болтовней. Но рассказчику было интересно вести с ним беседы, спорить. Влияние Химика заставило героя поступить на физико-математическое отделение, хотя сначала его привлекала литература, а не естественные науки. Этот пример иллюстрирует то, что узнавать человека, его характер, отношение к миру нужно долгое время, чтобы окончательно сложилось верное мнение о нем.

Позиция автора такова: мнение о человеке складывается не сразу, а постепенно. Сначала мы узнаем о нем через мнение окружающих, которое не всегда является справедливым. Поэтому ничего не может заменить личного контакта с человеком. Но и при личном контакте требуется время для того, чтобы до конца понять человека, всю его сложность и противоречивость.

Я полностью согласен с автором, ведь, чтобы о человеке сложилось верное мнение, нужно быть лично с ним знакомым, общаться с ним продолжительное время, потому что первое впечатление бывает обманчивым, нужно, чтобы он проявил себя в различных ситуациях.

Таким образом, мы пришли к выводу, что восприятие человека разными людьми происходит по-разному, мнение о ком-то складывается постепенно, понемногу. Чтобы понять человека, необходимо время.

Кто такой Александр Иванович Герцен? Историческое сочинение и Биография

Александр Иванович Герцен

Один из представителей оппозиционной интеллигенции, писатель и мыслитель, крупнейший деятель общественного движения (1812-1870 гг.). Направление мыслей и деятельности Герцена определили события 14 декабря 1825 г. Как отмечал сам Герцен, «казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудила ребяческий сон души моей». В 1828 г. на Воробьевых горах Герцен и его товарищ Огарев поклялись в вечной дружбе и неизменном решении отдать всю жизнь служению свободе. В Московском университете Герцен познакомился с социалистическим учением Сен-Симона, что повлияло на его мировоззрение. Через год после окончания университета Герцен, Огарев и несколько других лиц были арестованы за участие в студенческой вечеринке, на которой пелась вольнодумная песня и был разбит бюст императора Николая Павловича. Герцену назначили местом ссылки Пермь, а затем Вятку. При деятельном его участии в Вятке была основана первая публичная библиотека. В период ссылки в Новгород Герцен служил советником губернского правления и заведовал делами о злоупотреблениях помещичьей властью, о раскольниках и лицах, состоящих под надзором полиции. Размышления над недостатками российской действительности приводит Герцена к литературному творчеству. Первым произведением стал роман «Кто виноват?». Герцен считал основным злом России крепостное право, что отразилось в его произведениях, в том числе и в рассказе «Сорока-воровка».

С 1847 г. и до конца своей жизни Герцен прожил в эмиграции. Пребывание в Париже избавило его от идеализации Запада, т.к. Европа, по мнению Герцена, погрязла в невылазном болоте мещанства. С другой стороны, европейские революции 1848-1849 гг. заставили Герцена задуматься о том, как Россия может избежать капиталистического развития и революций. Герцен в 50-е гг. предложил теорию крестьянского социализма. Залогом русской социальной революции он считал крестьянскую общину, отсутствие развитой частной собственности крестьян на землю, традиции коллективизма, взаимопомощи, артельности в русском народе. В русской крестьянской общине Герцен видел прообраз ячейки социализма. Герцен выступил не только как теоретик, но и как пропагандист и популяризатор новых идей. В Лондоне совместно с Огаревым он стал издавать революционные издания — альманах «Полярная звезда» (1855-1868 гг.) и газету «Колокол» (1857—1867 гг.), влияние которых на революционное движение в России было огромным. Программа «Колокола» заключала в себе три конкретных положения: 1) освобождение крестьян от помещиков; 2) освобождение слова от цензуры; 3) освобождение податного сословия от побоев. Набрасывая эту программу, Герцен смотрел на нее как на программу-минимум, т.к. общественным идеалом для него был социализм.

После отмены крепостного права и польского восстания 1863 г. влияние Герцена на представителей оппозиционного общественного движения снизилось. Одни отшатнулись от него за радикализм, а молодое поколение считало Герцена слишком умеренным. Характерен спор Герцена с Бакуниным, призывавшим к разрушению государства. Герцен считал: «Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри».

Таким образом, Герцен являет собой уникальную фигуру российской истории. Писатель, философ, экономист, издатель, он оказал глубокое влияние на общественную мысль и движение в России. Герцен стал своего рода связующим звеном между первым поколением освободительного движения — декабристами — и оппозиционным движением в пореформенной России. Герцен явился основоположником мощного общественного течения — народничества, особого рода русского крестьянского социализма. Будучи первой фигурой русской эмиграции, Герцен создал Вольную типографию, издававшую альманах «Полярная звезда» и первую русскую революционную газету «Колокол». Гуманист и патриот Герцен искал для России «третий путь», который позволил бы ей освободиться от крепостничества и вместе с тем избежать капитализма и господства буржуазии. Герцен всегда имел твердую гражданскую позицию и заявлял ее, независимо от мнения государства и авторитетных представителей оппозиции. Огромен вклад Герцена и в русскую литературу. Он создает не имеющее аналогов произведение «Былое и думы» — синтез мемуаров, публицистики, литературных портретов, автобиографического романа, исторической хроники, новелл.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: