Живая поэзия Николая Клюева: сочинение

Сочинение: Николай Клюев и его творчество

Николай Алексеевич Клюев родился 10 октября 1884 года в деревне Коштуге Коштугской волости Вытегорского уезда Олонецкой губернии (ныне Вытегорский район Вологодской области). В разное время в автобиографических заметках, письмах, устных рассказах поэт любил подчеркивать, что в роду его было немало людей недюжинных, даровитых, артистичных от природы. Прасковья Дмитриевна — мать поэта — была родом из Заонежья, из семьи старообрядцев. Его мать знала множество народных песен, духовных стихов. В 1897 году Клюев оканчивает двухклассное училище и начинает странствия по старообрядческим скитам и монастырям. Как свидетельствуют современники, он побывал в Иране, Китае и Индии. Клюев приобщается к огромному кладезю знаний, в том числе магических, ему даже приписывали гипнотическую силу. Поэт был универсальной личностью: умел играть на нескольких музыкальных инструментах, прекрасно пел, обладал недюжинными актерскими способностями. В августе 1936 года поэта отправляют в ссылку. Начинающий поэт активно сотрудничал с революционными организациями, и в 1905 году Клюев был привлечен Московским жандармским управлением к дознанию по делу о распространении среди служащих станции железной дороги прокламаций революционного содержания. Начало 1906 года. Поэта арестовывают за агитационную деятельность в Вытерге и окрестных селах.

Долгие годы жила легенда о смерти поэта на станции Тайга от сердечного приступа и пропаже его чемодана с рукописями. В действительности же Николай Клюев был расстрелян в Томске 23 – 25 октября 1937 года.

В предреволюционное десятилетие в литературу входит новое поколение поэтов из крестьянской среды. Выходят книги стихов С. Клычкова, сборники Н. Клюева, начинают печататься А. Ширяевец и П. Орешин. В 1916 г. выходит сборник стихов Сергея Есенина “Радуница”. Эти поэты были встречены критикой как выразители поэтического самосознания деревни.

Большое влияние на крестьянскую поэзию 1910-х годов оказали сложившиеся в литературе различные традиции изображения деревни, русской национальной жизни. Отношение крестьянских поэтов к национальным истокам народной жизни было сложным, противоречивым, во многом обусловленным сложными обстоятельствами русской социальной жизни и идейной борьбы предреволюционного десятилетия.

Следует учитывать, что в годы реакции и войны официальная печать выступала под знаменем “народности”, активного национализма. Эти настроения нашли свое отражение в буржуазном искусстве тех лет — поэзии, живописи, архитектуре. В среде либеральной художественной интеллигенции обострился интерес к “исконным” началам русской национальной жизни, ее “народной стихии”. В декадентских литературно-художественных кружках и салонах обсуждались вопросы о национальных судьбах России. В этих кругах особое внимание привлекала сектантская литература и поэзия, древняя славянская и русская мифология. В этих условиях первые публикации стихов Н. Клюева (1887 – 1937) и появление поэта в литературных кружках и собраниях сразу же вызвали сочувственные отклики буржуазно-либеральной и декадентской критики, которая усмотрела в его творчестве выражение стихийно-религиозных начал народного сознания, глубин национального духа.

В поэзии Клюева, как вообще в новокрестьянской поэзии, отразились объективные противоречия крестьянского миропонимания, о которых писал, анализируя противоречия творчества Льва Толстого, В. И. Ленин. Ленин указывал на наивность крестьянской массы, ее патриархальные настроения непротивления, желание уйти от мира, “бессильные проклятья по адресу капитализма”. Такие настроения были свойственны и творчеству Клюева, объективно отразившего эти черты крестьянского сознания. Религиозные мотивы поэзии Клюева и других новокрестьянских поэтов тоже имели объективное основание в особенностях крестьянского патриархального понимания мира, одной из черт которого, как указывал В. И. Ленин в той же статье о Л. Н. Толстом, был мистицизм. Но для Клюева, в отличие от других поэтов течения, была характерна и наигранная подчеркнутость “народности” поэтических произведений, рассчитанная на запросы тех литературных кругов, в которых Клюев оказался, попав в Петербург.

В 1912 г. поэт выпустил книгу стихов “Сосен перезвон”. Это были стихи о Руси, о русском народе, благостном и кротком. Русская деревня в стихах Клюева рисовалась благодатным “избяным раем”. Думы крестьян в его стихах — о нездешнем и неземном, в “перезвоне” сосен им слышатся перезвоны церковных колоколов, зовущие в “жилище ангелов”.

Мотивы народного гнева и горя, прозвучавшие в ранних стихах Клюева в 1905 – 1906 гг. (“Народное горе”, “Где вы, порывы кипучие”), исполненных демократических настроений, сменяются мотивами, заимствованными из религиозной старообрядческой книжности, духовных стихов. Клюев резко противопоставляет современному “миру железа” патриархальную деревенскую “глухомань”, идеализирует вымышленную, сытую деревню, ее “избяной” быт с расписными ендовами, бахромчатами платами селян, лаковыми праздничными санями. Для него “изба — святилище земли с запечной тайною и раем”.

Стихи второй книги Клюева “Братские песни” (1912) построены на мотивах и образах, взятых из сектантских духовных песнопений. Это песни, сочиненные для “братьев по духу”.

В бытописи Клюева нет примет реальной жизни новой деревни, разбуженной революцией 1905 г., общественных помыслов и дум русского послереволюционного крестьянства. Описания деревенского быта, народных обрядов, обычаев, мифологические мотивы, часто развернутые в тему целого стихотворения, — все существует в его поэзии вне современности. Защита национальных начал народной жизни от наступающей на Россию бездушной “железной” городской культуры оборачивается у Клюева защитой “дремучих” вековых устоев, древнего религиозного миропонимания, в конечном счете — неприятием социального прогресса. По стилю, образности стихи Клюева этого периода близки духовным песням. Недаром Есенин назовет Клюева “ладожским дьячком”. В историю русской поэзии начала века Клюев вошел, однако, как поэт русской природы. Эти стихи сам Клюев выделял в особые циклы, подчеркивая их связь с традицией народной поэзии. (См., например, сб. “Мирские думы”, 1916). Цикл “Лесные были” открывается характерным в этом смысле стихотворением:

Пашни буры, межи зелены,

Спит за елями закат,

Камней мшистые расщелины

Влагу вешнюю таят.

Хороша лесная родина:

Глушь да поймища кругом.

Травный слушая псалом…

В этих стихах Клюев виртуозно использует образы, приемы фольклорного творчества, богатство русского народного языка. Но примечательно, что в устном народном творчестве наиболее близкими ему оказываются самые древние традиции — народные поверья, обрядовая поэзия. В стихах Клюева, опиравшихся на традиционную народную поэтику (в построении образов, композиции, широком использовании приема психологического параллелизма, песенной символике), всегда, однако, ощущался привкус нарочитости, стилизации. Часто поэт терял чувство меры, нагнетая “народные” элементы, диалектизмы. Кроме того, “социальные, трудовые и нравственные стороны жизни современной деревни Клюеву словно бы неизвестны. Многовековый патриархальный уклад, нашедший эстетическое выражение в народной поэзии, разрушался, сам Клюев был “продуктом” этого распада, а в поэзии его картинно пела, любила и страдала древняя Русь, поэтизировались языческие поверья.

Национальный колорит поэзии Клюева, богатство народных художественных элементов, рассыпанных в его стихах, привлекли внимание Есенина, который одно время принял позицию Клюева за подлинно народную.

Сочинение на тему Обзорные темы по произведениям русской литературы xx века – Живая поэзия николая клюева

Работа добавлена на сайт bukvasha.ru: 2015-05-16

Сразу после Октябрьского переворота, как и многие русские интеллигенты, Клюев щедро авансировал тогдашние события пламенными строками своих стихов. Поэт был уверен, что наступило время осуществления заветов истинного христианства: “Христос отдохнет от терновых иголок, и легко вздохнет народная грудь”.
В 1918 году Клюев вступил в РКП (б), не находя противоречия между ристианскими и коммунистическими идеалами. Однако надежды поэта не оправдались. Уже через два-три года после революции становится ясно, что новыми незваными хозяевами России берется жесткий курс на “всеобщую индустриализацию” страны. Кровавый террор, уничтожение веками существовавшей крестьянской цивилизации перевернули взгляды поэта. Коммунисты для него теперь – “рогатые хозяева жизни”.
В 1920 году Клюев был исключен из партии за свои христианские убеждения, которыми не поступился. Строки о том, что “Лениным вихрь и гроза причислены к Ангельским ликам”, заменяются другими, исполненными сдержанности и глубокого сомнения: “Мы верим в братьев многоочитых, а Ленин в железо и красный ум. ”
После этого Николай Клюев много десятилетий считался “отцом кулацкой литературы”. Стихи и поэмы Клюева, сохранившиеся вопреки эпохе, приведшей его к гибели, теперь публикуются. Также обнародовано эпистолярное наследие поэта и его публицистика. Большинство его статей и заметок публиковалось а страницах местной газеты города Вытегра Олонецкой губернии, где он жил в 1919-1923 годах. Со страниц своих произведений Клюев встает во весь свой громадный рост – и как великий поэт и оригинальный мыслитель, и как самобытная и неповторимая личность.
Будут ватрушки с пригарцем,
Малиновки за окном,
И солнце усыплет кварцем
Бугор с высоким крестом.
Под ним с мощами колода,
Хризопраз – брада и персты.
Дивен образ. Дева-Свобода
Возлагает на крест цветы.
В этих немногих строках кроется так много дивных, прекрасных деталей, воссоздающих уходящую Русь. Стихи написаны в 1922 году. В это время Клюев уже не скрывает, что многое из происходящего ему чуждо и даже враждебно до невыносимости. И он не молчит. Он выносит свое страдание в стихи и прозу и сохраняет ту внутреннюю правдивость, которая является мерилом подлинной художественности.
Поэтому его произведения – это светлое облако воспоминаний по Руси отлетающей. Вот, например, отрывок из статьи Николая Клюева “Сорок-два гвоздя”: “Жаворонки, жаворонки свирельные! Принесите вы нам, пропащим, осатанелым, почернелым от пороховой копоти. хоть росинку меда звездного, кусочек песни херувимской, что от ребячества синеглазого под ложечкой у нас живет!”
Эти слова перекликаются с одним из стихотворений поэта, написанным примерно в то же время, но до недавнего времени не публиковавшегося.
Пулеметного беса не выкурят ладаны: –
Обронила Россия моленный платок.
И рассыпались косы грозою, пожарами,
Лебединую грудь взбороздил броневик.
Не ордой половецкой, не злыми татарами
Окровавлен священный родительский лик.
Схоронись в буреломе с дремучим валежником,
Обернися алмазом, подземной струей,
Чтоб на братской могиле прозябнуть подснежником,
Сочетая поэзию с тайной живой.
В творчестве Клюева звучит также другая животрепещущая для поэта тема – революция и религия. Известно, что он был противником официальной церкви. “Я не считаю себя православным, ненавижу казенного бога”. – писал он А. Блоку в 1909 году. Поэт получил особое воспитание: в доме его было много рукописных и старопечатных книг религиозного содержания, мать учила его грамоте по Псалтырю, а в ранней юности он был послушником в Соловецком монастыре.
Понимая, что революции с религией не по пути, Клюев, действительно поначалу отдавший “свои искреннейшие песни революции”, и сам пытался “презреть колыбельного Бога, жизнедательный отчий крест”, но не мог этого сделать, коря потом себя за отступничество: “Родина, я грешен, грешен, богохульствуя и кляня. ”
Вот почему среди произведений Клюева 1919-20 годов немало таких, в которых он ищет и находит общее между современными революционными идеями и идеалами первых христиан. Именно поэтому его исключили из партии. В 1922 году в центральной печати появилась статья Троцкого о Клюеве, в которой поэт объявлялся “крепким стихотворным хозяином” и высокомерно отлучался от революции.
В ответ Николай Клюев напечатал под псевдонимом в газете “Трудовое слово” семь прозаических миниатюр, что называется, “на злобу дня”. Все они относятся к жанру фельетона. В них раскрылся самобытный талант Клюева как сатирика-полемиста. Вот небольшой отрывок из такого фельетона: “Тьма в Вытегре большая, не только на улицах, но и в головах. Уличная тьма фонаря боится, а мрак, что голову мутит, фонарем, даже если его под глаз взбучишь, – не разгонишь”.
На смерть Сергея Есенина Клюев откликнулся погребальным “Плачем. ” Хорошо знавший и любивший Есенина, Клюев горюет о его душе почти по-матерински:
А у меня изба новая –
Полати с подзором, божница неугасимая,
Намел из подлавочья ярого слова я
Тебе, мой совенок, птаха моя любимая!
У Клюева был свой образ Есенина. “Олонецкому ведуну” виделся он “дитятком”, чистым сельским “отроком”, которому суждено стать жертвой города – чуждого, враждебного ему мира. И предчувствия Клюева оказались верны. Стало понятно, что поэзия народа, эта мощная духовная сила, очищающая и несущая свет и правду, не нужна была власть имущим: “Куда ни стучался пастух – повсюду урчание брюх”.
Только мне горюну – горынь-трава.
Овдовел я без тебя, как печь без помяльца,
Как без Настеньки горенка, где шелки да канва
Караулят пустые нешитые пяльца!
Творчество Николая Клюева становилось для советской власти опасным. Многие годы поэт провел в сибирской ссылке и был расстрелян в 1937 году.
Ягода зреет для птичьего зоба,
Камень для веса и тяги земной,
Люди ж родятся для тесного гроба
С черною ночью, с докукой дневной.
Но погруженный во тьму, он воскрес, пришел к людям. Истинное – вечно!
С 1984 года на родине поэта, в Вытегре, ежегодно в октябре стали проводится Клюевские чтения и праздник Клюевскои поэзии.

Живая поэзия Николая Клюева: сочинение

  • ЖАНРЫ 360
  • АВТОРЫ 277 722
  • КНИГИ 655 365
  • СЕРИИ 25 091
  • ПОЛЬЗОВАТЕЛИ 612 209

Только во сто лет раз слетает с Громового дерева огнекрылая Естрафиль-птица, чтобы пропеть-провещать крещенному люду Судьбу-Гарпун.

И лишь в сороковую, неугасимую, нерпячью зарю расцветает в грозных соловецких дебрях Святогорова палица — чудодейная Лом-трава, сокрушающая стены и железные засовы. Но еще реже, еще потайнее проносится над миром пурговый звон народного песенного слова, — подспудного, мужицкого стиха. Вам, люди, несу я этот звон — отплески Медного Кита, на котором, по древней лопарской сказке, стоит Всемирная Песня.

Николай КЛЮЕВ

Присловие к книге стихов «Медный Кит», 1919.

Песни мои Олонецкие журавли да болотные гагары — летите за синее море, под сапфирное небо прекрасной Италии! Поклонитесь от меня вечному городу Риму, страстотерпному праху Колизея, гробнице чудного во святых русских Николы Милостивого, могилке сладчайшего брата калик перехожих Алексия-человека Божьего, соснам Умбрии и убрусу Апостола Петра! Расскажите им, песни, что заросли русские поля плакун-травой невылазной, что рыдален шум берез новгородских, что кровью течет Матерь-Волга, что от туги и скорби своего панцырного сердца захлебнулся черной тиной тур Иртыш — Ермакова братчина, червонная сулея Сибирского царства, что волчьим воем воют родимые избы, замолкли грановитые погосты, и гробы отцов наших брошены на чумных и смрадных свалках.

Увы! Увы! Лютой немочью великая, непрощёная и неприкаянная Россия!

Николай КЛЮЕВ

День Похвалы Пресвятыя Богородицы 1929 года.

(Из посвящения «Этторе Лё Гатто — Светлому брату» Песнослова)

Мне тридцать пять лет, родом я по матери прионежский, по отцу же из-за Свити-реки, ныне Вологодской губ.

Грамоте, песенному складу и всякой словесной мудрости обучен своей покойной матерью, память которой чту слезно, даже до смерти.

Жизнь моя — тропа Батыева. От Соловков до голубиных китайских гор пролегла она: много на ней слез и тайн запечатленных… Родовое древо мое замглено коренем во временах царя Алексия, закудрявлено ветвием в предивных строгановских письмах, в сусальном полыме пещных действ и потешных теремов.

До Соловецкого Страстного сиденья восходит древо мое, до палеостровских самосожженцев, до выговских неколебимых столпов красоты народной.

Первая книга моя «Сосен перезвон» напечатана радением купца Знаменского в Москве 1912 года.

Мои книги: «Сосен перезвон», «Братские песни», «Лесные были», «Мирские думы», «Медный Кит», «Песнослов» (I и II кн.), «Избяные песни», «Песнь Солнценосца», «Четвертый Рим», «Мать-Суббота» и «Ленин».

Говаривал мне мой покойный тятинька, что его отец, а мой — дед, медвежьей пляской сыт был. Водил он медведей по ярмаркам, на сопели играл, а косматый умник под сопель шином ходил. Подручным деду был Федор Журавль — мужик, почитай, сажень ростом: тот в барабан бил и журавля представлял. Ярманки в Белозерске, в Кирилловской стороне, до двухсот целковых деду за год приносили.

Так мой дед Тимофей и жил. Дочерей, а моих теток, за хороших мужиков замуж выдал. Сам жил не на квасу да редьке: по престольным праздникам кафтан из ирбитского сукна носил, с плисовым воротником, кушак по кафтану бухарский, а рубаху носил тонкую, с бисерной надкладкой по вороту.

Разоренье и смерть дедова от указа пришла. Вышел указ: медведей-плясунов в уездное управление для казни доставить… Долго еще висела шкура кормильца на стене в дедовой повалуше, пока время не стерло ее в прах.

Но сопель медвежья жива, жалкует она в моих песнях, рассыпается золотой зернью, аукает в сердце моем, в моих снах и созвучиях… Я — мужик, но особой породы: кость у меня тонкая, кожа белая, и волос мягкий. Ростом я два аршина восемь вершков, в грудях двадцать четыре, а в головной обойме пятнадцать с половиной. Голос у меня чистый и слово мерное, без слюны и без лая, глазом же я зорок и сиз: нерпячий глаз у меня, неузнанный. Не пьяница я и не табакур, но к сиропному пристрастен: к тверскому прянику, к изюму синему в цеженом меду, к суслу, к слоеному пирогу с куманичным вареньем, к постному сахару и ко всякому леденцу.

В обиходе я тих и опрятен. Горница у меня завсегда, как серебряная гривна, сияет и лоснится. Лавка древесным песком да берестой натерта — моржевому зубу белей не быти…

Жизнь моя — тропа Батыева: от студеного Коневца (головы коня) до порфирного быка Сивы пролегла она. Много на ней слез и тайн запечатленных. Труды мои на русских путях, жизнь на земле, тюрьма, встречи с городом, с его бумажными и каменными людями, революция — выражены мною в моих книгах, где каждое слово оправдано опытом, где все пронизано Рублевским певчим заветом, смысловой графьей, просквозило ассисом любви и усыновления.

Из всех земных явлений я больше люблю огонь. Любимые мои поэты — Роман Сладкопевец, Верлэн и царь Давид. Самая желанная птица — жаворонок, время года — листопад, цвет — нежно-синий, камень — сапфир. Василек — цветок мой, флейта — моя музыка.

Николай Клюев – Сочинения. В 2-х томах

  • 80
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

Николай Клюев – Сочинения. В 2-х томах краткое содержание

Собрание сочинений русского советского поэта Николая Клюева. Николай Клюев — русский поэт, представитель так называемого новокрестьянского направления в русской поэзии XX века.

Сочинения. В 2-х томах – читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Простятся вам столетий иго,
И все, чем страшен казни час,
Вражда тупых, и мудрых книги,
Как змеи, жалящие нас.

Придет пора, и будут сыты
Нездешней мудростью умы,
И надмогильные ракиты
Зазеленеют средь зимы.

В час зловещий, в час могильный
Об одном тебя молю:
Не смотри с тоской бессильной
На восходную зарю.

Но, верна словам завета,
Слезы робости утри,
И на проблески рассвета
Торжествующе смотри.

Не забудь за далью мрачной,
Средь волнующих забот,
Что взошел я новобрачно
По заре на эшафот;

Что, осилив злое горе,
Ложью жизни не дыша,
В заревое пала море
Огнекрылая душа.

«Братские песни» — не есть мои новые произведения. В большинстве они сложены до первой моей книги «Сосен перезвон», или в одно время с нею. Не вошли же они в первую книгу потому, что не были записаны мною, а передавались устно или письменно помимо меня, так как я, до сих пор, редко записывал свои песни, и некоторые из них исчезли из памяти.

Восстановленные уже со слов других, или по посторонним запискам, песни мои и образовали настоящую книжку.

Я был в духе в день воскресный

«Я был в духе в день воскресный».

Апокалипсис, гл. 1, 10.

Я был в духе в день воскресный,
Осененный высотой,
Просветленно бестелесный
И младенчески простой.

Видел ратей колесницы,
Судный жертвенник и крест,
Указующей десницы
Путеводно-млечный перст.

Источая кровь и пламень,
Шестикрыл и многолик,
С начертаньем белый камень
Мне вручил Архистратиг.

И сказал: «Венчайся белым
Твердо-каменным венцом,
Будь убог и темен телом,
Светел духом и лицом.

И другому талисману
Не вверяйся никогда —
Я пасти не перестану
С высоты свои стада.

На крылах кроваво-дымных
Облечу подлунный храм,
И из пепла тел невинных
Жизнь лазурную создам».

Верен ангела глаголу,
Вдохновившему меня,
Я сошел к земному долу,
Полон звуков и огня.

Я бежал в простор лугов
Из-под мертвенного свода,
Где зловещий ход часов —
Круг замкнутый без исхода.

Где кадильный аромат
Страстью кровь воспламеняет,
И бездонной пастью ад
Души грешников глотает.

Испуская смрад и дым,
Всадник-смерть гнался за мною,
Вдруг провеяло над ним
Вихрем с серой проливною —

С высоты дохнул огонь,
Меч, исторгнутый из ножен, —
И отпрянул Смерти конь,
Перед Господом ничтожен.

Как росу с попутных трав,
Плоть томленья отряхнула,
И душа, возликовав,
В бесконечность заглянула.

С той поры не наугад
Я иду путем спасенья,
И вослед мне: свят, свят, свят, —
Шепчут камни и растенья.

Костра степного взвивы,

Костра степного взвивы,
Мерцанье высоты,
Бурьяны, даль и нивы —
Россия, — это ты!

На мне бойца кольчуга,
И подвигом горя,
В туман ночного луга
Несу светильник я.

Вас люди, звери, гады
Коснется-ль вещий крик:
Огонь моей лампады —
Бессмертия родник.!

Все глухо. Точит злаки
Степная саранча…
Передо мной, во мраке,
Колеблется свеча; —

Роняет сны-картинки
На скатерчатый стол, —
Минувшего поминки,
Грядущего символ.

(Зачало. Возглас первый.).

Всенощные свечи затеплены,
Златотканные подножья разостланы,
Воскурен ладан невидимый,
Всколыбнулося било вселенское,
Взвеяли гласы серафимские;
Собирайтесь-ка, други, в Церковь Божию,
Пречудную, пресвятейшую.!
Собираючись, други, поразмыслите,
На себя поглядите оком мысленным,
Не таится ли в ком слово бренное,
Не запачканы ль где ризы чистые,
Легковейны ль крыла светозарные?
Коль уста — труба, ризы — облако,
Крылья — вихори поднебесные,
То стекайтесь в Храм все без боязни!

(Лик голосов)

Растворитеся врата
Пламенного храма,
Мы — глашатаи Христа,
Первенцы Адама.

Человечий бренный род
Согрешил в Адаме, —
Мы омыты вместо вод
Крестными кровями.

Нам дарована Звезда,
Ключ от адской бездны,
Мы порвали навсегда
Смерти плен железный.

Вышли в райские луга,
Под живые крины,
Где не чуется Врага
И земной кручины.

Где смотреть Христу в глаза —
Наш блаженный жребий,
Серафимы — образа,
Свечи — зори в небе.

(Конец. Возглас второй).

Наша нива — тверди круг,
Колосится звездной рожью,
И лежит вселенский плуг
У Господнего подножья.

Уж отточены серпы
Для новины лучезарной,
Скоро свяжется в снопы
Колос дремлюще-янтарный.

(Лик голосов).

Есть то, чего не видел глаз,

Есть то, чего не видел глаз,
Не уловляло вечно ухо:
Цветы, лучистей, чем алмаз,
И дали призрачнее пуха.

Недостижимо смерти дно,
И реки жизни быстротечны, —
Но есть волшебное вино
Продлить чарующее вечно.

Его испив, не меркнущ я,
В полете времени безлетен,
Как моря вал из бытия —
Умчусь певуч и многоцветен.

И всем, кого томит тоска,
Любовь и бренные обеты,
Зажгу с высот Материка
Путеводительные светы.

Сочинение: Жизнь и творчество Алексея Кольцова

Алексей Васильевич Кольцов родился 3 октября 1809 года в Воронеже, в зажиточной мещанской семье Василия Петровича Кольцова. С девяти лет Кольцов учился грамоте на дому и проявил столь незаурядные способности, что в 1820 году смог поступить в уездное училище, минуя приходское. Проучился он в нем один год и четыре месяца: из второго класса отец взял его в помощники. Но страсть к чтению, любовь к книге уже проснулись в мальчике.

В 1825 году Кольцов купил на базаре сборник стихов И. И. Дмитриева и пережил глубокое потрясение, познакомившись с его русскими песнями «Стонет сизый голубочек», «Ах, когда б я прежде знала». Он убежал в сад и стал распевать в одиночестве эти стихи. К концу 1830-х годов Кольцов становится известным в культурном кругу провинциального Воронежа «поэтом-прасолом», «самоучкой» , «стихотворцем-мещанином». Он сблизился с А. П. Серебрянским, сыном сельского священника, студентом Воронежской семинарии, поэтом, талантливым исполнителем своих и чужих стихов.

В 1827 году, «на заре туманной юности», Кольцов переживает тяжелую сердечную драму. В доме отца жила крепостная прислуга, горничная Дуняша, девушка редкой красоты и душевной кротости. Юноша страстно полюбил ее, но отец счел унизительным родство со служанкой и во время отъезда сына в степь продал Дуняшу в отдаленную казацкую станицу, Кольцов слег в горячке и едва не умер. Оправившись от болезни, он пускается в степь на поиски невесты, оказавшиеся безрезультатными. Неутешное свое горе поэт выплакал в стихах «Первая любовь», «Измена суженой».

В 1831 году Кольцов выходит в большую литературу с помощью Н. В. Станкевича, который встретился с поэтом в Воронеже и обратил внимание на его незаурядное дарование.

Летом 1837 года Кольцова навещает в Воронеже Жуковский. Этот визит возвышает поэта в глазах отца, который к литературным трудам сына относился прохладно, однако ценил связи с высокопоставленными людьми, используя их для продвижения торговых предприятий и успешного решения судебных дел.

В 1838 году он охотно отпускает сына в Петербург, где поэт посещает театры, увлекается музыкой и философией, тесно сближается с Белинским. Под влиянием критика он обращается к философской поэзии, создавая одну за другой свои «думы». В этот период происходит стремительный интеллектуальный рост Кольцова, достигает расцвета его поэтический талант.

Невыгодно завершив свои торговые дела, прожив вырученные деньги, Кольцов возвращается в Воронеж к разъяренному отцу. Охлаждение сына к хозяйственным хлопотам вызывает у отца упреки «грамотею» и «писаке». Начинаются ссоры. В семейный конфликт втягивается некогда близкая поэту, любимая им сестра Анисья. Драму довершает скоропостижная чахотка, которая сводит Кольцова в могилу 29 октября 1842 года, тридцати трех лет от роду.

В 1846 году выходит в свет подготовленное Белинским первое посмертное издание стихотворений Кольцова. Поэт вырос среди степей и мужиков. Он не для фразы, не для красного словца, не воображением, не мечтою, а душою, сердцем, кровью любил русскую природу и все хорошее и прекрасное, что, как зародыш, как возможность, живет в натуре русского селянина. Не на словах, а на деле сочувствовал он простому народу в его горестях, радостях и наслаждениях.

Песням Кольцова нельзя подобрать какой-нибудь «прототип» среди известных фольклорных текстов. Он сам творил песни в народном духе, овладев им настолько, что в его поэзии создается мир народной песни, сохраняющий все признаки фольклорного искусства, но уже и поднимающийся в область собственно литературного творчества. В «русских песнях» поэта ощущается общенациональная основа.

Кольцов поэтизирует праздничные стороны трудовой жизни крестьянина, которые не только скрашивают и наделяют смыслом тяжелый его труд, но и придают особую силу, стойкость и выносливость, охраняют его душу от разрушительных воздействий окружающей реальности.

Поэтическое восприятие природы и человека у Кольцова настолько целостно и так слито с народным миросозерцанием, что снимается типичная в литературной поэзии условность эпитетов, сравнений, уподоблений. Поэт не стилизует свои «русские песни» под фольклор, а творит поэзию в духе народной песни, оживляет и воскрешает, творчески развертывает застывшие в фольклоре традиционные образы.

В «Тоске по воле» образ «сокола» теряет обычную в фольклоре аллегорическую условность, а превращается в целостный образ «человека-птицы»:

А теперь, как крылья быстрые

Судьба злая мне подрезала

И друзья мои товарищи

Одного меня все кинули…

Гой ты, сила пододонная!

От тебя я службы требую –

Дай мне волю, волю прежнюю!

А душой тебе я кланяюсь…

Герой Кольцова знает горе и неудачу, но относится к ним без уныния. Хотя это горе у него из тех, что “годами качает”, оно не повергает кольцовского молодца в смирение, а толкает к поиску разумного и смелого выхода:

Чтоб порой пред бедой

За себя постоять,

Под грозой роковой

Назад шагу не дать.

Современники видели в лирике поэта что-то пророческое. Поэзия Кольцова оказала большое влияние на русскую литературу. Под обаянием его «свежей», «ненадломленной» песни находился в 1850-е годы А. А. Фет; демократические народно-крестьянские и религиозные мотивы его развивали в своем творчестве Некрасов и поэты его школы; Г. И. Успенский вдохновлялся поэзией Кольцова, работая над очерками «Крестьянин и крестьянский труд» и «Власть земли».

Белинский считал, что «русские звуки поэзии Кольцова должны породить много новых мотивов национальной русской музыки». Так оно и случилось: русскими песнями и романсами поэта вдохновлялись А. С. Даргомыжский и Н. А. Римский-Корсаков, М. П. Мусоргский и М. А. Балакирев.

Становление творческого дарования и жизненная судьба Кольцова.

Становление творческого дарования и жизненная судьба Кольцова.

Волею судьбы Кольцов всю жизнь провел в странствиях по селам, деревням и «слободушкам» Воронежского края, впитывая восприимчивой душой поэзию народной жизни. Алексей Васильевич Кольцов родился 3 (15) октября 1809 года в Воронеже, в зажиточной мещанской семье Василия Петровича Кольцова, прасола – скупщика и торговца скотом, слывшего по всей округе честным партнером и строгим домохозяином. Человек крутого нрава, страстный и увлекающийся, отец поэта, не ограничиваясь прасольством, арендовал земли для посева хлебов, скупал леса на сруб, торговал дровами, занимался садоводством. И в торговых делах, и в частном быту Василий Петрович оправдывал известную пословицу: «Прасол – поясом опоясан, сердце пламенное, а грудь каменная». С детских лет он определил сыну торговое поприще: Кольцов служил при отце сначала мальцом, потом молодцом, а в зрелые годы – приказчиком и помощником. Летом они отправлялись в степь для надзора за скотом, зимой – для забора и продажи товара. Неделями приходилось скакать на коне, ночевать под открытым небом, коротать досуг в деревнях, толкаться среди народа в праздничной ярмарочной толпе. Прасольское ремесло воспитывало в человеке умение легко и свободно общаться с самыми разными людьми, входить в чужие заботы и интересы, прислушиваться к противоречивым голосам крестьянской молвы, проникаться мотивами русских песен. Воронежская природа, где лесной север переходил в южную степь, щедро наградила будущего поэта полнотою впечатлений, остротою восприятия. Не только крестьянский мир, но и сам ландшафт Воронежской земли собирал, как в фокусе, все богатство и разнообразие наших природных стихий. Русь виделась далеко во все стороны – от сурового лесного севера до привольного степного юга, вплоть до Черного моря. Приходилось Кольцову вникать изнутри и в самые разные хозяйственные заботы сельского жителя: садоводство и хлебопашество, скотоводство и лесные промыслы. В одаренной, переимчивой натуре мальчика такая жизнь воспитала широту души и многосторонность интересов, непосредственное знание деревенского быта, крестьянского труда и народной культуры.

С девяти лет Кольцов учился грамоте на дому и проявил столь незаурядные способности, что в 1820 году смог поступить в уездное училище, минуя училище приходское. Проучился он в нем один год и четыре месяца: из второго класса отец взял его в помощники. Но страсть к чтению, любовь к книге уже проснулась в мальчике: сначала это были сказки и лубочные издания, покупаемые у коробейников, потом – библиотечка в 70 книг у приятеля по училищу, сына воронежского купца, – арабские сказки, книги русских писателей XVIII века.

В 1825 году Кольцов купил на базаре сборник стихов И. И. Дмитриева и пережил глубокое потрясение, познакомившись с «русскими песнями» «Стонет сизый голубочек…» и «Ах, когда б я прежде знала…».

Он убежал в сад и стал распевать в одиночестве эти стихи, уверенный в том, что все стихи – песни, что все они поются, а не читаются. Возникло желание сочинять самому, и Кольцов переложил в рифмованные строчки рассказ товарища о троекратно повторявшемся у него сне. Получилась поэма «Три видения», наивная и незрелая, которую Кольцов потом уничтожил.

К этому времени судьба свела его с воронежским книготорговцем Д. А. Кашкиным, человеком образованным и умным, любящим русскую словесность. Кашкин поощряет юного поэта, снабжает его руководством по составлению стихов «Русская просодия», дает советы, правит его поэтические опыты, но главное – разрешает пользоваться своей библиотекой. В лавке Кашкина Кольцов знакомится с поэзией М. В. Ломоносова, Г. Р. Державина, И. Ф. Богдановича, а затем – А. Ф. Мерзлякова, А. А. Дельвига, А. С. Пушкина. Юношеские опыты Кольцова «Разуверение», «Плач», «Земное счастие» еще очень литературны, вторичны, написаны в подражание популярной тогда сентиментально-романтической поэзии. Однако проблески самобытного дарования уже ощутимы в «Путнике» и особенно в «Ночлеге чумаков». Для этих произведений характерно сочетание точных бытовых деталей с традиционными романтическими образами и поэтическими формулами, придающими рядовому событию поэтическую всеобщность. Огонь от ночного костра в степи определяется в «Путнике» как «тайный луч звезды призывной», бытовой факт возводится в степень космического обобщения:

То наш очаг горит звездою,

То спеет каша степняка

Под песнь ночную чумака!…

По сути, Кольцов здесь сталкивается с задачей, которую будет решать и Н. А. Некрасов: как включить народный быт в сферу высокой поэзии? Некрасов найдет выход в органическом сочетании бытовых картин со стихией высокого романса в прославленной «Тройке» или народной песни в известном «Огороднике». У Кольцова же пока бытовые зарисовки и традиционные поэтические формулы органически не срастаются, ощутим некоторый диссонанс, который будет преодолен позднее в жанре «русской песни».

К началу 30-х годов Кольцов становится известным в кругу провинциального Воронежа «поэтом-прасолом», «самоучкой», «стихотворцем-мещанином». Он сближается с Андреем Порфирьевичем Серебрянским, сыном сельского священника, студентом Воронежской семинарии, поэтом, талантливым исполнителем своих и чужих стихов, автором статьи «Мысли о музыке» и популярной некогда студенческой песни «Быстры, как волны, дни нашей жизни». Серебрянский относится к другу серьезно и покровительственно, помогает ему словом и делом. «Вместе мы с ним росли, вместе читали Шекспира, думали, спорили», – вспоминал об этой дружбе Кольцов. Именно Серебрянский прививает Кольцову вкус к философским размышлениям, знакомит поэта с профессорами семинарии П. И. Ставровым и А. Д. Вельяминовым. В поэзии Кольцова появляются философские мотивы, рождаются стихи, предвестники будущих дум, «Великая тайна», «Божий мир», «Молитва».

В 1827 году, «на заре туманной юности», Кольцов переживает тяжелую сердечную драму. В доме отца жила крепостная прислуга, горничная Дуняша, девушка редкой красоты и чуткости. Кольцов страстно полюбил ее, но отец счел унизительным родство со служанкой и во время отъезда сына в степь продал Дуняшу в отдаленную казацкую станицу донскому помещику. Кольцов слег в горячке и едва не умер. Оправившись от болезни, он пустился в степь «без дороги» на поиски невесты, оказавшиеся, конечно, безрезультатными. Неутешное свое горе он выплакал в стихах «Первая любовь», «Измена суженой», «Последняя борьба», но возвел его на высоту гениальной художественности в проникновенной «Разлуке», положенной на музыку А. Гурилевым и ставшей классическим русским романсом.

В 1830 году стихи Кольцова впервые появились в печати. Начинающий поэт В. И. Сухачев, остановившийся у Кашкина проездом из Одессы в Москву, познакомился с Кольцовым, а затем поместил его стихи в сборнике «Листки из записной книжки Василия Сухачева» в числе собственных опытов, без имени автора («Не мне внимать», «Приди ко мне», «Мщение»). А в 1831 году Кольцов выходит в большую литературу с помощью Н. В. Станкевича, который встретился с поэтом в Воронеже и обратил внимание на его дарование. По рекомендации Станкевича в «Литературной газете» была опубликована одна из первых «русских песен» «Кольцо», а в 1835 году на собранные по подписке среди московских друзей деньги Станкевич издает первый поэтический сборник «Стихотворения Алексея Кольцова», принесший поэту известность в среде столичных литераторов.

Знакомство со Станкевичем открыло Кольцову двери московских и петербургских литературных салонов. В 1831 году он приехал в Москву по торговым делам и сошелся с членами философского кружка Станкевича, студентами Московского университета, в том числе с В. Г. Белинским. В 1836 году через Белинского Кольцов знакомится с московскими литераторами Н. И. Надеждиным и Ф. Н. Глинкой, а в Петербурге сближается с В. А. Жуковским, П. А. Вяземским, В. Ф. Одоевским, И. А. Крыловым, заводит дружбу с художником А. Г. Венециановым, появляется на знаменитых литературных вечерах П. А. Плетнева. Особое впечатление на Кольцова производят знакомство с А. С. Пушкиным и беседы с ним на литературные темы. Потрясенный безвременной кончиной поэта, Кольцов пишет думу «Лес», в которой через эпический образ русской природы передает богатырскую мощь и национальное величие поэтического гения Пушкина.

Летом 1837 года Кольцова навещает в Воронеже Жуковский, сопровождавший наследника-цесаревича Александра в путешествии по южным губерниям. Этот визит возвышает поэта в глазах отца, который к литературным трудам сына относился прохладно, однако ценил связи с высокопоставленными людьми, рекомендуя использовать их для продвижения торговых дел и успешного решения судебных тяжб. В 1838 году он охотно отпускает сына в Москву и Петербург, где Кольцов посещает театры, увлекается музыкой и философией, сближается с Белинским. Под влиянием ученого друга он вновь отдается философской поэзии, создавая одну за другой свои думы. В этот период совершается стремительный интеллектуальный рост Кольцова и достигает расцвета его поэтический талант. Он уходит далеко вперед в своем духовном развитии от культурных воронежских опекунов и друзей. Возникает непонимание: провинциальное общество преследует Кольцова подозрительноревнивым отчуждением, быт Воронежа уже тяготит его: «Тесен мой круг, грязен мой мир; горько жить мне в нем; и я не знаю, как я еще не потерялся в нем давно».

В сентябре 1840 года Кольцов совершает последнюю поездку в столицы, чтобы закончить две тяжбы и продать в Москве два гурта быков. Но торговое усердие оставляет его: «…нет голоса в душе быть купцом». В Петербурге Кольцов останавливается у Белинского, вызывая у него искреннее восхищение глубиной таланта, острым умом, щедростью широкой русской натуры: «Кольцов живет у меня – мои отношения к нему легки, я ожил немножко от его присутствия. Экая богатая и благородная натура!… Я точно очутился в обществе нескольких чудеснейших людей».

А у Кольцова появляется желание навсегда оставить Воронеж и перебраться на жительство в Петербург. Но эта мечта оказывается неосуществимой. Невыгодно завершив торговые дела, прожив вырученные деньги, Кольцов возвращается в Воронеж к разгневанному отцу. Охлаждение сына к хозяйственным хлопотам вызывает упреки «грамотею» и «писаке». Начинаются ссоры, которые углубляются после того, как Кольцов влюбляется в женщину, отверженную воронежским обществом. Семейный конфликт разрастается, в него втягивается некогда близкая поэту сестра Анисья. Драму семейного раздора усугубляет чахотка: она длится около года и 29 октября (10 ноября) 1842 года сводит Кольцова в могилу 33 лет от роду.

Читайте также

Становление Батюшкова-поэта.

Становление Батюшкова-поэта. Он родился 18 (29) мая 1787 года в Вологде в семье обедневшего, но родовитого дворянина Николая Львовича Батюшкова. Матери своей, Александры Григорьевны, происходившей из вологодских дворян Бердяевых, Батюшков не помнил: она сошла с ума вскоре

«Русские песни» Кольцова.

«Русские песни» Кольцова. В 1846 году выходит в свет подготовленное Белинским первое посмертное издание стихотворений Кольцова. В сопровождавшей его вступительной статье о жизни и сочинениях поэта Белинский разделяет стихотворения Кольцова на три разряда. К первому он

Думы Кольцова.

Думы Кольцова. Песенный, космически-природный взгляд на мир трансформируется и усложняется в философских «думах» Кольцова, как правило недооценивавшихся демократической критикой. В «думах» Кольцов предстает самобытным поэтом, размышляющим о тайнах жизни и смерти, о

Глава пятая СТАНОВЛЕНИЕ ДОНА

Глава пятая СТАНОВЛЕНИЕ ДОНА Забрызганы кровью окопы, преет листва у ног. Ни с места! Два влево — пропасть, полфута вправо — гроб. Под свист осколков на скользком гребне, под пуль перезвон в камнях, Съезжаем в полночь по мокрому щебню тридцать первого декабря. Здесь в

СТИХОТВОРЕНИЯ КОЛЬЦОВА Москва, 1856 г

СТИХОТВОРЕНИЯ КОЛЬЦОВА Москва, 1856 г Новое издание стихотворений Кольцова не имеет никаких отличий от прежнего, явившегося десять лет тому назад.О Кольцове было писано довольно; между прочим, имеются две весьма замечательные статьи, из которых одна принадлежит покойному

СТИХОТВОРЕНИЯ КОЛЬЦОВА

СТИХОТВОРЕНИЯ КОЛЬЦОВА Впервые, в сокращенной редакции, — в журнале «Русский вестник», 1856, № 22, за подписью: М. С. (с послесловием М. Каткова: «Несколько дополнительных слов к характеристике Кольцова»). Автограф неизвестен. Полный текст опубликован лишь в 1959 г., в

“ЖИЗНЕННАЯ СИЛА” (Lifeforce) США. 1985.101 минута.

“ЖИЗНЕННАЯ СИЛА” (Lifeforce) США. 1985.101 минута. Режиссер Тоуб Хупер.В ролях: Стив Рейлсбэк, Питер Фёрт, Фрэнк Финлей, Матильда Мей.В — 1; М — 2; Т — 2; Р — 3; К — 3. (0,425)С приблизившейся к Земле кометы Галлея проникает в космический корабль, а потом попадает в Лондон некая внеземная

Стихотворения Кольцова

Стихотворения Кольцова Стихотворения Кольцова. С портретом автора, его факсимиле и статьею о его жизни и сочинениях, писанною В. Белинским. Москва. 1856 г.К числу утешительных литературных событий, которыми богато последнее время, принадлежит и новое издание

Стихотворения Кольцова

Стихотворения Кольцова Впервые опубликовано в «Современнике», 1856, № 5, как отклик на вышедший в том же году в Москве сборник стихов народного поэта «с портретом автора, его факсимиле и статьею о его жизни и сочинениях, писанною В. Белинским».Рецензия, по сути дела,

Становление литературы «пролетарского государства»

Становление литературы «пролетарского государства» Новый тип культуры После Октябрьской революции 1917 г. начался переход к новой системе общественных отношений, к совершенно иному типу культуры. В 1920-х гг. в СССР проходила широкомасштабная кампания построения

Фемининность как зеркало творческого субъекта

Фемининность как зеркало творческого субъекта Символизму как литературному течению была свойственна авторефлексия, т. е. активное обсуждение того, каково и каким должно быть «новое искусство». Зеркало, важнейшее средство самоотражения, нередко встречается в

С точки зрения творческого метода

С точки зрения творческого метода Вероятно, научно-фантастическая литература – самое подвижное явление в искусстве двадцатого века. Её черты, вчера ещё представлявшиеся каноническими, сегодня уступают место другим, новым. Характерное “технологическое” направление,

Алексей Васильевич Кольцов

Фото Все

Видео Все

Утраченные миры: поэт Алексей Васильевич Кольцов (1809-1842)

Поэт Алексей Кольцов 1809-1842

Алексей Кольцов. “Блажен Муж” / Библейский сюжет / Телеканал Культура

Алексей Кольцов — биография

Алексей Кольцов – русский поэт начала 19 века. В его произведениях впервые лирическим героем стал крестьянин со своими печалями и радостями. Творчество Кольцова высоко ценил А.С. Пушкин. Любимый стихотворный размер поэта получил название в литературоведении «кольцовский пятисложник».

Детство и юность

Кольцов родился в семье зажиточного мещанина в Воронеже осенью 1809 года. Отец будущего поэта Василий Петрович имел суровый нрав. Грубость крестьянина перемешивалась в нем с гордыней мещанина. Отец Кольцова зарабатывал на жизнь перегонкой рогатого скота и торговлей. Мать Прасковья Ивановна была неграмотной. Родители поэта прожили долгую жизнь – больше 75 лет. Сколько всего у них было детей – точно неизвестно.

Алексей поступил в уездное училище, где очень полюбил читать. Его патриархальные родственники считали чтение и писательство баловством. Они полагали, что такие занятия больше подходят дворянскому сословию, а не тем, кому приходится самим зарабатывать на жизнь. Спустя полтора года отец посчитал, что полученных знаний из грамматики и арифметики Алексею достаточно, и привез сына домой.

Портрет Алексея Кольцова в детстве

Но Кольцов казался чужим в своей семье, а все свободное время он отдавал чтению. У его друга, сына купца Варгина была неплохая библиотека. Кроме того, Алексей тратил на книги все карманные деньги, выдаваемые отцом. Торговец книгами Кашкин, пораженный такой любовью к чтению у воронежского мальчика, давал ему читать книги из своей лавки бесплатно. Самыми любимыми у Кольцова стали восточные сказки «Тысяча и одна ночь» и стихи поэта Ивана Дмитриева.

Алексей начал писать стихи в шестнадцатилетнем возрасте. Позже он признавался известному критику Белинскому в том, как его потрясло, когда он смог выразить свои чувства в поэтических строках. В первый раз это произошло в жаркую южную ночь. Кольцов не мог заснуть от множества мыслей и эмоций, терзавших его ум и душу. Внезапно в его голове слова стали складываться в рифмы. С этого момента началась творческая биография крестьянского поэта.

Но Кольцову не хватало знаний и литературного опыта. Ему очень помог студент Андрей Серебрянский, который редактировал стихи Алексея, давал советы, а неудачные вирши просто советовал уничтожить. Затем литературным наставником Кольцова стал профессор Вельяминов, преподававший в воронежской семинарии. В это время начинающий поэт знакомится с неким Сухачевым, который издал некоторые стихи Кольцова под своим именем. Но в Воронеже многим уже были известны произведения талантливого автора, и разоблачить проходимца не составило труда.

Творчество

Кольцов никогда не писал специально для детской аудитории, но его стихи о природе включены во многие хрестоматии для маленьких читателей. Чаще всего поэт писал о тяжелых или грустных моментах. Например, в его стихотворениях «Молитва» и «Могила» сквозит глубокая печаль.

В начале своего творчества Алексей подражал любимым поэтам Дельвигу, Жуковскому, и особенно Пушкину. Но его авторская лирика чудесным образом была похожа на народную фольклорную поэзию. Кольцов любил использовать связки слов («степь-трава», «грусть-тоска», «воет-завывает»), которые часто присутствуют в русских народных песнях. Благодаря этому приему его стихи становились очень напевными, не зря многие из них превратились в песни.

Алексей Кольцов с Пушкиным

Самыми удачными считаются стихи Кольцова, посвященные тяжелому крестьянскому труду («Урожай», «Косарь» и «Не шуми ты, рожь»). В простой и безыскусной поэзии автора-самоучки рифмы зачастую были примитивно-глагольными, а иногда и вовсе отсутствовали. Но стихи Кольцова высоко ценил сам Пушкин. Он считал воронежского поэта истинным самородком, и даже принимал его у себя в Петербурге в 1836 году. А любимый стихотворный размер Алексея теперь в литературоведении называется «пятисложником Кольцова».

Личная жизнь

В отличие от литературной личная жизнь Алексея Кольцова стала довольно драматичной. В 18 лет он полюбил крепостную девушку Дуню. Но во время отсутствия сына его отец выдал Дуняшу замуж за простого казака. Он мечтал, чтобы Алексей взял в жены девушку купеческого сословия – выгодную партию для продолжения семейного дела. После возвращения Кольцов стал искать любимую, но оказалось, что Дуня погибла из-за побоев злого мужа. Эта трагедия очень повлияла на последующее творчество Алексея.

В конце жизни поэт увлекся Варварой Лебедевой. Молодая купеческая вдова была очень хороша собой. При темном цвете волос у нее были голубые глаза. Кольцов посвятил красавице стихотворение «Последний поцелуй». Но Варвара быстро поняла, что у Алексея почти нет своих средств, а отец давать ему деньги перестал. Она стала содержанкой офицера, и вместе с ним уехала из города.

Кончина поэта

После очередной любовной драмы у Алексея обострился туберкулез. При этом семья о нем почти не заботилась. Отец отказывался оплачивать лечение, а сестра в это время готовилась к свадьбе. В доме стоял постоянный шум и беготня подружек невесты.

Только мать переживала о состоянии Алексея, да еще медик Малышев старался, как мог облегчить страдания поэта из сочувствия к его таланту. Скончался Кольцов в 1842 году в возрасте 33 лет.

Память о Кольцове

О жизни поэта снято два художественных фильма. Картина «Песня о Кольцове» вышла в 1959 году, а фильм «На заре туманной юности» зрители увидели в 1997 году. В родном городе самобытного автора Воронеже установлены два монумента. Скульптура, разработанная А.А.Кюи, стала одним из первых памятников, поставленным литераторам.

Кадр из фильма «Песня о Кольцове»

Интересно, что оба монумента со временем поменяли свое место. Бюст был перенесен в глубину сквера и развернут в другую сторону. А гранитный памятник 10-метровой высоты, выполненный скульптором И.А.Савичевым, был переставлен через 20 лет после своего открытия к драматическому театру, который носит имя Кольцова.

Образ известного самородка запечатлели многие художники. Г.А.Гончаров изобразил в своей картине «Встреча Пушкина с Кольцовым» разговор двух русских поэтов. Он же показал самобытного автора в общении с родной природой («Кольцов в Донских степях») и в юности («Юность поэта»). Кроме произведений Гончарова, образ Алексея Кольцова передавали в своих картинах художники В. П. Криворучко, И. Е. Лопатин и М. И. Лихачев.

Ссылки

Для нас важна актуальность и достоверность информации. Если вы обнаружили ошибку или неточность, пожалуйста, сообщите нам. Выделите ошибку и нажмите сочетание клавиш Ctrl+Enter .

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: