«Поэзия — плуг взрывающий время…» (Мандельштам): сочинение

«Поэзия — плуг взрывающий время…» (Мандельштам): сочинение

Поэтом своего времени был Маяковский. Он первый, используя свой необыкновенный ритм, соединил политику и лирику. Вся его любовь к человеку вылилась в мощную струю нового искусства. Шокирующая поэзия Маяковского часто не принимается людьми, мало читается. Но сомневаться в наличии таланта у поэта не приходится. Такая поэзия – всего лишь отражение своего времени: сумбурного, непонятного, сложного. Этими же эпитетами часто наделяется творчество Маяковского. Лирику его любить сложно, ее нужно понимать.

Немало своих стихов поэт посвятил патриотизму советских людей. Лучшие из них -«Товарищу Нетте – пароходу и человеку» (1926 г.) и «Стихи о советском паспорте». Первое стихотворение – воспоминание о советском дипкурьере Теодоре Нетте, героически погибшем при выполнении служебного долга. Вступлением к теме служит встреча Маяковского с пароходом, носящим имя прославленного героя. Но постепенно пароход как бы одушевляется, и перед поэтом возникает образ человека.

В блюдечках-очках спасательных кругов.

Затем следует воспоминание о Нетте, который был другом Маяковского. Эти будничные воспоминания сменяются в центральной части стихотворения описанием героического поступка простого советского человека – «след героя светел и кровав». Рамки стихотворения расширяются: начатое с описания дружеской встречи, оно поднимается до мыслей о Родине, о борьбе за коммунизм.

«Такие, как Нетте, не умирают – память о них народ воплощает. в пароходы, в строчки, и в другие долгие дела».

Гимном советской Родине звучит и другое лирическое стихотворение Маяковского -«Стихи о советском паспорте» (1929 г.). Стихотворение начинается с незначительного события – с описания проверки паспортов в железнодорожном вагоне в момент прибытия поезда на границу. И поэт замечает многое: и учтивость чиновника, который, «не переставая кланяться», «с почтеньем» берет паспорта американца и англичанина; и его пренебрежение при виде польского паспорта.

«И вдруг, как будто ожогом рот скривило господину. Это господин чиновник берет мою краснокожую паспортину».

Маяковский горд за свою могучую Родину:

Важное значение приобретает в творчестве поэта тема творчества, места поэта в жизни людей, его назначение:

«Вижу идущего через горы времени,

Которое не видит никто. »

Как и у Пушкина, у Маяковского поэт – пророк, который предвидит будущее и ведет за собой народ. Поэт у Маяковского в первую очередь является гражданином, глубоко страдающим за свой народ.

Не секрет, что поэт принял революцию. Он искренне верил, что необходимо переделать мир и стремиться к светлому будущему. В автобиографии «Я сам» Маяковский пишет, что вопрос принимать или не принимать революцию для него не стоял, так как революция – это воплощение мечты об обновлении мира и общества. Во имя революции Маяковский создает необычайный ораторский строй стиха, который поднимал, звал, требовал идти вперед.

«Сегодня рушится бесчисленное прежде,

Сегодня пересматривается миров основа. »

Маяковский уже не сомневается в том, что его искусство нужно народу, что оно необходимо стране.

«Товарищ, дайте новое искусство,

Такое, чтобы выволочь республику из грязи. »

Свои размышления о поэтическом труде Маяковский продолжает в стихотворении «Разговор с фининспектором о поэзии» (1926 г.). Маяковский пишет: «Гражданин фининспектор! Простите за беспокойство. Спасибо, не тревожьтесь, я постою. У меня к вам дело деликатного свойства: о месте поэта в рабочем строю». Маяковский пишет о тяжелом труде поэта: «Поэзия – та же добыча радия, в грамм – добыча, в год – труды: изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды».

В своей предсмертной поэме «Во весь голос», которую он успел закончить, поэт писал: «Я к вам приду в коммунистическое далеко, не так как песенно-есенинский провитязь. Мой стих дойдет через хребты веков и через головы поэтов и правительств».

Мандельштам. Протоптавший тропу в пустоте

  • 100 лет назад
  • 1917: моя жизнь после
  • s-толком о церкви
  • Аналитический центр s-t-o-l.com
  • Главред говорит
  • День Победы
  • Дом, который тебя ждёт
  • живопись
  • Жизнь редакции
  • Жить вместе
  • Календарь «Стола»
  • кино
  • конкурс
  • Мост, которого нет
  • На берегах Стикса сидели мы и плакали
  • Пасха. День Победы
  • Прожито для нас
  • Русские картинки
  • Русское застолье
  • Сказки на ночь
  • Стол справок
  • Студенты революции
  • Фотопроект
  • Цвет настроения

Когда я думаю об Осипе Эмильевиче Мандельштаме, на ум сразу приходит его фраза «тоска по мировой культуре». Так Мандельштам определял суть акмеизма – поэтического направления, к которому в молодости тяготел. Он сам и его стихи стали воплощением этих слов и в каком-то смысле утолением этой тоски. Может быть, в наше время постмодерна это особенно в поэзии Мандельштама трогает, цепляет… Он жил в другую социальную и культурную эпоху, которую принято называть эпохой модерна, и которая как раз к этой мировой культуре была устремлена. Мироощущение современного человека иное: эта связь с мировой культурой оказалась вдруг разорванной, богатства, накопленные человечеством, мы воспринимаем как груду случайных обломков, как фрагменты пазла, которые могут и не сложиться в единое целое. Но даже если они сложатся, у нас и тогда нет надежды, что мы увидим картину, в которой проявятся красота и смысл.

Зарисовка собрания «Цеха поэтов», основателей течения акмеизма

Для Мандельштама же красота, смысл и глубина жизни соединены, и культура, искусство позволяют проникнуть в эту глубину.

Читайте также:
Тема творчества в лирике О. Э. Мандельштама: сочинение

Поэзия – плуг

С одной стороны, Мандельштам в стихах всё время сетует, что не может стать современником Гомера, Оссиана, Шекспира…

Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина;
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна?

Я не увижу знаменитой Федры
В старинном, многоярусном театре…

Но, с другой стороны, совершенно очевидно, что он сопричастен им, делает их своими современниками. Поэзия – плуг, взрывающий время и возвращающий нам самые сокровенные пласты культуры… Этот образ, который Мандельштам использует в статье «Слово и культура», точнее всего описывает его мироотношение и творчество.

Поэзия Мандельштама и сегодня помогает нам вернуться к этому переживанию мировой культуры, заново сродниться с ней, принять её как сыновнее наследие, а не как что-то далёкое и чужое, бывшее задолго до нас. Это прежде всего открывает человеку самого себя, его глубину и протяжённость: человек не случайная вспышка спички во мраке всемирной пустоты, а наследник всего человеческого рода, его продолжатель. Как в генах каждого свернута биологическая память о многих-многих поколениях предков, так в культурном гене, или коде, человека заложена духовная память человечества, которая может раскрыться или не раскрыться. Мандельштам помогает нам вырасти, не затеряться в вечности или в истории. Ему самому это родство с мировой культурой помогло в противостояния «веку-зверю», в зрачки которому ему довелось заглянуть.

Человек эпохи Москвошвея

Его судьба, как у многих людей этого поколения, распадается на две части. Детство и юность пришлись на эпоху рубеж XIX–XX веков. Воздух серебряного века был пропитан творчеством и тревогой. В жизни было много игры, которая позволяла воплотить творческую энергию и убежать от апокалиптических предчувствий. Они как будто заигрались, слишком много себе позволили, потеряли чувство реальности и истории, не удержались в ней. Потом была очень трудная жизнь в большевистской России, которую каждый как-то пытался на себя примерить:

Я человек эпохи Москвошвея, –
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!

Прежняя эпоха воспринимается как бы не всерьёз, как выдумка:

С миром державным я был лишь ребячески связан,
Устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья
И ни крупицей души я ему не обязан,
Как я ни мучил себя по чужому подобью.

Но и попытка войти в постреволюционный мир оказывается невозможной – новое время с каждым годом открывало свой всё более пугающий лик:

Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?

Жизнь распадается, «позвонки столетий» расходятся, начало мировой культуры, которое есть в человеке, грозит кануть в небытие. Какая-то интуиция подсказывает Мандельштаму, что склеить эти позвонки получится лишь «своею кровью». В эти тяжёлые годы верность опыту красоты и правды, открывшемуся через мировую культуру, даёт ему силы оставаться собой и противостоять времени. Осипу Эмильевичу, человеку по-человечески не самому сильному, выходцу из небогатой еврейской интеллигенции, совсем не «хозяину жизни», за эту верность призванию, данному от Бога, пришлось заплатить дорогую цену. Сначала такой ценой стала устроенность, благополучие, признанность в «новой» России, затем – его физическая жизнь.

Надежда и Осип Мандельштам

Культурный человек = христианин

Поэт и философ Ольга Седакова в книге «Наше положение» рассказывает историю о диссиденте, которого арестовали, долго допрашивали и довели до такого состояния, что он готов был подписать все показания против себя. И вдруг он вспомнил строки Мандельштама:

Флейты греческой тэта и йота –
Словно ей не хватало молвы –
Неизваянная, без отчёта,
Зрела, маялась, шла через рвы…

Более непонятного стихотворения Мандельштама, наверное, не найти. Оно написано в Воронеже в 1937 году, когда сопротивление самого поэта было на последнем пределе. И вдруг эти стихи вернули обречённому ценность жизни и человеческого самостояния и помогли не просто выжить, но дали силы сопротивляться и победить.

Это очень показательный пример того, что слово Мандельштама дает силу, которая, подобно вере, возвращает человека к жизни.

В ситуации рушащегося и обезбоженного мира поэт формулирует для себя:

Сегодня каждый культурный человек – христианин.

Хотя крестился он до революции в лютеранской церкви в Выборге, такое решительное внутреннее обретение христианского пути произойдёт позже, когда правда и красота жизни, музыка и точность слова будут испытаны злом революции и станет понятно, что «музыка от бездны не спасёт».

О. Мандельштам, К. Чуковский, Б. Лившиц, Ю. Анненков. Петербург, август 1914

Слово, в музыку вернись

Осип Мандельштам – поэт очень сложный, и, может быть, чтение его не каждому открыто. Это автор предельного поэтического качества. Бывают поэты правильные, знающие законы стихосложения, владеющие пером, а Мандельштам – поэт от Бога. У него есть особое чувство словесной формы: образной, содержательной, музыкальной. Он говорил, что стихи рождаются именно из музыки.

Останься пеной, Афродита,
И, слово, в музыку вернись

Сначала появляется ритм и некий звуковой образ, а потом он наполняется словами. Так бывает у художников: многие рисуют красиво, с хорошей техникой рисунка и композиции, но Ван Гог – один. Он может совсем «неправильно» и «некрасиво» рисовать, но он схватывает что-то такое, что никто другой схватить и передать не может. Так и Мандельштам. Он способен словом не просто передавать мир, но мир творить. Безусловно можно говорить о его гениальности.

Читайте также:
Анализ поэзии О. Мандельштама: сочинение

Ему близки не только музыка, но и архитектура, тяжесть камня, преображённая гением человека. Можно вспомнить его стихи о Святой Софии, Адмиралтействе, Нотр-Даме:

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,
Души готической рассудочная пропасть,
Египетская мощь и христианства робость,
С тростинкой рядом – дуб, и всюду царь – отвес.

В русской поэзии ему близок Державин и эпоха классицизма с её прицелом на античные образцы, стремлением держать строгость формы и особой теплотой державинского мира: «Жизнь Званская», наслаждение красотой и одухотворённостью простых, как будто бытовых, вещей. Но и Лермонтов, и Жуковский, и Батюшков, и Баратынский в его строчках как-то откликаются. Ну и более всего он, конечно, ориентирован на Пушкина:

Мандельштам, например, один из немногих подхватывает пушкинскую тему праздничного, торжественного, сияющего Петербурга. В отличие от русских поэтов – Блока, Белого, Мережковского, Гиппиус – которые видели в Петербурге город демонический, где царствует антихрист, принявший облик Медного всадника на медном коне, Мандельштам и в Петербурге, и в самом замысле Петра различал яркое явное творческое начало, стихию преображения жизни. Но после 1917 «Твой брат, Петрополь» умирает. А вместе с городом погибают те, кто был ему здесь близок и дорог:

Когда-нибудь в столице шалой,
На скифском празднике, на берегу Невы,
При звуках омерзительного бала
Сорвут платок с прекрасной головы…

Убитый задёшево

Это его пророчество в отношении Ахматовой исполнилось как в её жизни, так и в его собственной, и в отношении многих поэтов, которые в «новом мире» оказались не только не ко двору, но были поруганы и обесчещены. Мандельштам понимает, что он – часть русской истории, и ему важно разобраться, какова в этой истории судьба поэта, а значит, и его судьба.

Рукописи Осипа Мандельштама. Посвящение Анне Ахматовой

У академика Аверинцева есть замечательная статья «Судьба и весть Осипа Мандельштама», где он пишет о его готовности своей человеческой судьбой подтвердить судьбу творческую. Он бросает вызов веку-волкодаву и за это расплачивается своей жизнью.

Он умер в пересыльном лагере на Дальнем Востоке. И это какое-то предельное надругательство над русской культурой, когда гениального поэта уничтожают самым подлым и бессмысленным образом. Может быть, с точки зрения самого Мандельштама в этом была какая-то своя логика, в какой-то момент он говорит: «Я к смерти готов», – и пьёт свою чашу, и восходит на свою Голгофу . Но для страны, для культуры, для нас вот так уничтожить гения – это большой грех. Когда 30 октября, в День памяти жертв советских репрессий, я выхожу поминать погибших людей, то имя Осипа Мандельштама неизменно произношу одним из первых. Так совпало, что в Петербурге в этот день мы читаем имена в саду Фонтанного дома у памятника Мандельштаму. На той дорожке, уходя по которой он покинул дом Ахматовой, лежит камень, и на этом камне выбит его профиль, как бы его тень. Мы читаем эти имена убитых и замученных, и он всё время оказывается свидетелем, как в его «Стихах о неизвестном солдате»:

Миллионы убитых задёшево
Протоптали тропу в пустоте.
Доброй ночи! Всего им хорошего
От лица земляных крепостей!

Он и сам в числе этих протоптавших «тропу в пустоте» – один из главных духовных свидетелей эпохи, тех, кто даёт надежду, что эта жертва не бессмысленна, она действительно дает свет во тьме и путь над пропастью прокладывает.

Личное Дело Осипа Мандельштама

Новости к началу недели

В России появился театральный фестиваль о трагедиях советского времени – чтобы дать голос нам с вами

По данным НИУ ВШЭ, 89% студентов трудоустроены уже во время учебы. Хорошо ли это?

Мандельштам – антимодернист

Вторая строфа «Стихов о неизвестном солдате» настораживает своей озадачивающей неожиданностью:

До чего эти звёзды изветливы!
Всё им нужно смотреть – для чего?
В осужденье судьи и свидетеля
В океан без окна, вещество .

Между тем неприязнь к звёздам свойственна Мандельштаму на протяжении всего его творческого пути. В своём комментарии М.Л.Гаспаров говорит об отрицательном отношении к звёздам, идущем от ранних стихов Осипа Мандельштама. Эту особенность Мандельштама можно даже назвать звездоборчеством. Уже в стихотворении, датированном 1912 годом, находим строки, эпатирующие не меньше, чем эскапады раннего Маяковского:

Я ненавижу свет
Однообразных звёзд.
Здравствуй, мой давний бред –
Башни стрельчатой рост!

Кружевом, камень, будь!
И паутиной стань,
Небу пустую грудь
Тонкой иглою рань.

Выпады Мандельштама против звёзд перекликаются с пьесой Леонида Андреева «К звёздам» (1905). Герой этой пьесы Лунц говорит: «Я сегодня боюсь звёзд. Я думаю, какие они огромные, какие они равнодушные и как им нет никакого дела до меня… Меня пугает бесконечность. Какая бесконечность? Зачем бесконечность? Вот я смотрю на звёзды: одна, десять, миллион – всё нет конца. Боже мой, кому же я жаловаться буду?» Вспоминается Тютчев:

Читайте также:
Марина Цветаева, Мандельштам и Твардовский: сочинение

И от земли до крайних звезд
Всё безответен и поныне
Глас вопиющего в пустыне,
Души отчаянный протест?

В экспрессионистическом отчаянье «Стихов о неизвестном солдате» всё ещё брезжат слова андреевского Лунца:

Шевелящимися виноградинами
Угрожают нам эти миры
И висят городами украденными,
Золотыми обмолвками, ябедами,
Ядовитого холода ягодами –
Растяжимых созвездий шатры,
Золотые созвездий жиры…

К Леониду Андрееву Мандельштам неожиданно возвращается в одном из своих последних писем, написанных незадолго до ареста, уподобляя ему Шостаковича. А за несколько лет до этого Мандельштам упоминает Леонида Андреева как неуклюжего посредника между плеядой бытописателей пятого года и русским медернизмом.
1912-м годом датировано такое стихотворение Мандельштама:

Нет, не луна, а светлый циферблат
Сияет мне – и чем я виноват,
Что слабых звёзд я осязаю млечность?

И Батюшкова мне противна спесь:
Который час, его спросили здесь,
А он ответил любопытным: вечность!

Можно подумать, что гнетущей вечности безумного Батюшкова Мандельштам противопоставляет временность в млечности слабых звёзд, но этому перечит в первой же строке циферблат, зловещий символ преходящего:

И лихорадочный больной, тоской распятый,
Худыми пальцами свивая тонкий жгут,
Сжимает свой платок, как талисман крылатый,
И с отвращением глядит на круг минут…

Круг минут – тот же циферблат, и отвращение к нему то же, что отвращение к вечности, возвещаемой Батюшковым в ответ на простой житейский вопрос: Который час? Поэт не хуже Батюшкова знает, как «вечность бьёт на каменных часах», но и мгновение от неё не спасает:

Немногие для вечности живут,
Но если ты мгновеньем озабочен –
Твой жребий страшен и твой дом непрочен.

Звёзды страшны тем, что они механически сочетают угрозу времени и угрозу вечности:

Что если, вздрогнув неправильно,
Мерцающая всегда,
Своей булавкой заржавленной
Достанет меня звезда?

Имелся более острый вариант этих строк:

Что если над модной лавкою
Мерцающая всегда,
Мне в сердце длинной булавкою
Опустится, вдруг, звезда?

«Всегда» представляет здесь безучастную вечность, а «вдруг» – внезапно атакующую временность. Таков реванш звёздного неба в ответ на призыв: «неба пустую грудь тонкой иглою рань!»
Время и вечность не противостоят друг другу в своей безучастной античеловечности, но изживаются они в поэзии Мандельштама также одно с другой:

Богослужения торжественный зенит,
Свет в круглой храмине под куполом в июле,
Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули
О луговине той, где время не бежит.

В таком освоении-усвоении времени религиозность Мандельштама:

У меня остаётся одна забота на свете:
Золотая забота, как времени бремя избыть.

И высшей формой торжества над временем становится узнавание прошлого и будущего в настоящем:

Всё было встарь, всё повторится снова,
И сладок нам лишь узнаванья миг.

И тогда «последней звезды безболезненно гаснет укол».

Подобный целительный синтез достигается первоначально в интимно-творческом опыте поэта, но тогда же Мандельштам постигает его истинные монументальные масштабы, открывая спасительное единение времени и вечности в истории, которой угрожает… часовая стрелка: «Прогресс – это движение часовой стрелки, и при своей бессодержательности это общее место представляет огромную опасность для существования истории». Отсюда зловещее значение циферблата. Средоточие истории – событие, «прообразом же отсутствия события можно считать движение часовой стрелки по циферблату». Эту мысль Мандельштам находит у П.Я.Чаадаева и остаётся ей верен до своей трагической гибели: «Единства не создать, не выдумать, ему не научиться, где нет его, там в лучшем случае – «прогресс», а не история, механическое движение часовой стрелки, а не священная связь и смена событий». «Священная связь и смена событий» и есть для Мандельштама желанное единение времени и вечности, без которого отдельная человеческая жизнь теряет свою ценность. Мандельштам проницательно видит основополагающее открытие Чаадаева в том, что история имеет форму. В этой форме прошлое, настоящее и будущее соотносятся, образуя целостность, в чём и заключается истинная ценность истории. Эта целостность-ценность присутствует в истории до самой истории. Не только к искусству относятся строки раннего Мандельштама из стихотворения “Silentium”:

Она ещё не родилась,
Она и музыка и слово,
И потому всего живого
Ненарушаемая связь.

Но при этом истории угрожает огромная опасность. Это прогресс, механическое движение, чьё оружие – часовая стрелка, разрушающая творческую целостность истории: «Мечта о духовном разоружении так завладела нашим домашним кругозором, что рядовой русский интеллигент иначе и не представляет себе конечной цели прогресса, как в виде этого исторического мира… Навеки упраздняются за ненадобностью земные и небесные иерархии. Церковь, государство, право исчезают из сознания, как нелепые химеры, которыми человек от нечего делать, по глупости, населил «простой» «Божий мир…» Такой рай ужасает Мандельштама, потому что он бесформенный. Через двадцать лет, в «Путешествии в Армению» Мандельштам будет предостерегать от той же опасности: «Растение в мире – это событие, происшествие, стрела, а не скучное бородатое развитие». В этой, казалось бы, совершенно аполитичной фразе поэта «мученики догмата» не без оснований учуяли крамолу и пригрозили ему новыми репрессиями: «Мы ему не позволим поносить развитие и прогресс, пусть он это запомнит». Впрочем, за десять лет до этого Мандельштам почувствует, что время, отпавшее или отсечённое от вечности, угрожает ему:

Читайте также:
Мандельштам О.Э. — поэт «серебряного века»: сочинение

И меня срезает время,
Как скосило твой каблук.

Время в поэзии Мандельштама превращается в действующее лицо, когда нарушается соотношение временного и вечного в истории. Это происходит в начале мировой войны и принимает катастрофические масштабы после октябрьского переворота:

В ком сердце есть – тот должен слышать, время,
Как твой корабль ко дну идёт.

Таковы, по Мандельштаму, сумерки свободы, а сумерки – тоже явление времени. Могут быть предрассветные сумерки и вечерние, сопутствующие закату. В первой строке стихотворения сумерки явно соотносятся с рассветом:

Восходишь ты в глухие годы, –
О солнце, судия, народ.

А в третьей строфе сумерки напоминают скорее закат:

Сквозь сети – сумерки густые –
Не видно солнца, и земля плывёт.

О закате говорит и «сумрачное бремя» из второй строфы. В ту эпоху в слове «сумерки» угадывалось вагнеровское „G;tterd;mmerung“, переводившееся как закат или даже как «гибель богов». Но последняя строфа снова вовлекает нас в рассвет наступающей свободы:

Ну что ж, попробуем, огромный, неуклюжий,
Скрипучий поворот руля.
Земля плывёт. Мужайтесь, мужи,
Как плугом, океан деля,
Мы будем помнить и в летейской стуже,
Что десяти небес нам стоила земля.

«Летейская стужа» возвращает скорее к закату, но «поворот руля» всё-таки предвещает наступление свободы. Через пятнадцать лет, в «Разговоре о Данте» о «повороте руля» напомнит «совместное держание времени – сотоварищами, соискателями, сооткрывателями его». К ним в 1918 году вполне может относиться и обращение «мужайтесь, мужи». А тремя годами позже в статье «Слово и культура» поэт определит плуг, которому в «Сумерках свободы» предшествует «поворот руля»: «Поэзия – плуг, взрывающий время так, что глубинные слои времени, его чернозём, оказываются сверху». Тут же Мандельштам цитирует своё стихотворение 1920-го года: «Время вспахано плугом», чему предшествует «головокружительная радость». А до этого высказывание, принципиальнейшее для Мандельштама: «Серебряная труба Катулла… мучит и тревожит сильнее, чем любая футуристическая загадка». Футуризм – несомненно, одно из направлений модернизма, устремлённое в будущее, ссылающееся на будущее (Хлебников переводил слово «футуризм» как «будетлянство»). Бодлер определял модернизм как стремление выделить из моды поэтическое в историческом, извлечь вечное из преходящего. Впрочем, уже у Данте встречалось выражение “l`uso moderno”. Но именно Данте для Мандельштама – по преимуществу антимодернист: «Время для Данта есть содержание истории, понимаемой как единый синхронистический акт… Дант – антимодернист. Его современность неистощима, неисчислима и неиссякаема». Это определение – также символ веры, всецело принимаемый Мандельштамом и относимый им к самому себе. В этом Данте для Мандельштама сочетается с П.Я.Чаадаевым, видевшим в Апокалипсисе не предсказание будущей мировой катастрофы, а единение времён, относящееся к каждому мгновению бесконечной длительности (предвосхищение Бергсона). Порыв, образующий поэзию Мандельштама, возникает из единого синхронистического акта истории, и потому модернизм, сводящийся к механической длительности прогресса, чужд Мандельштаму, хотя иногда интересен в отдельных своих проявлениях.

Зловещий аспект времени выступает в стихотворении, знаменательно датированном ноябрём 1917 года:

Когда октябрьский нам готовил временщик
Ярмо насилия и злобы.

Очевидно, «временщик» выступает здесь не только в своём традиционном значении, как, например, у Рылеева («К временщику»). В слове «временщик» акцентировано жестокое время «яростных личин», а «ярмо насилия и злобы» и более позднее «власти сумрачное бремя» соотносятся, то ли противостоят одно другому, то ли соприкасаются или даже друг друга дополняют.
Но время будет вызывать у поэта и состраданье: «Кто время целовал в измученное темя»… Страдающее время тем более остаётся угрозой: «Время хочет пожрать государство». И спасителем государства оказывается поэт. Не он ли народный вождь, в слезах берущий роковое бремя: «Сострадание к государству, отрицающему слово, – общественный путь и подвиг современного поэта». Поэт призывает к примиренью с временем: «Итак, готовьтесь жить во времени». Но к такому призыву сразу же примешивается трагическая горечь:

Ну что же, если нам не выковать другого,
Давайте с веком вековать.

И над всем этим как будто спокойное признание, тем более скорбное в своём суровом стоицизме: «Нет, никогда, ничей я не был современник».
Это свидетельство изоляции подтверждается мемуарами Н.Я.Мандельштам: «Подойдя к рампе, он прочёл, не надрывая голоса, но достаточно громко и чётко, чтобы не пропало ни одно слово, – видно, что он давно привык к публичным выступлениям, – коротенькое стихотворение из «Камня»: «Господи, сказал я по ошибке, сам того не думая сказать. Божье имя, как большая птица, вылетело из моей груди…» Зал выслушал и даже похлопал – не слишком, конечно, но вполне пристойно, – а у меня захватило дыхание от неуместности этого человека на сцене и от несовместимости прочитанного стихотворения с общим состоянием умов».
Такая несовместимость не проходит для поэта бесследно: с 1926 по 1930 годы Мандельштам не пишет стихов. Уже в 1914 году Мандельштам даёт свою формулу исторического синтеза:

Есть ценностей незыблемая скАла
Над скучными ошибками веков.

Эта незыблемая скала ценностей оспаривается в двадцатые годы «казуистической диалектикой» и культом новаторства, переходящего в террор. Главным при этом было разрушение ценностей. «Ведь именно люди двадцатых годов, – пишет Н.Я.Мандельштам, – разрушили ценности и нашли формулы, без которых не обойтись и сейчас: молодое государство, невиданный опыт, лес рубят – щепки летят». Н.Я.Мандельштам не без основания усматривает в авангардизме крайнюю форму модернизма: «Все виды авангардизма, прославляющие гимнастический шаг, оплеуху, кулак, «красивого» и молодого, силу, быстроту, толпы, вопящие по указке вождя, гряду гордых голов и барабан, будь он сердцем или просто пионерской игрушкой, классовый и национальный подход, могучую Италию, Германию, родину с грибами и обрядами – всё это тоже кажется современникам искусством и культурой, хотя мы уже знаем, к чему они приводят». В письме от 10 марта 1938 года Мандельштам пишет о Пятой симфонии Шостаковича, расслышав в ней подобный авангардизм: «Не мысль. Не математика. Не добро. Пусть искусство: не приемлю!»
В Шостаковиче он узнаёт Леонида Андреева, а Леонид Андреев для него – как раз представитель русского модернизма.
В последний период своей жизни Мандельштам возвращается к стихам и даже как будто пытается опровергнуть своё прежнее заявление: «Пора вам знать, я тоже современник…», но его современничество не понято и не признано воинствующими новаторами. Время, отпавшее от истории, суживается, сжимается до одного выморочного дня:

Читайте также:
Размышления Мандельштама об историческом пути России: сочинение

Если всё живое лишь помарка
За короткий выморочный день,
На подвижной лестнице Ламарка
Я займу последнюю ступень.

Ю.Тынянов сказал о стихотворении «Ламарк»: «… там представлено, как человек перестаёт быть человеком. Движение обратно». Именно в таком «движении обратно» поэтический смысл стихотворения «Мы живём, под собою не чуя страны», приведшем к аресту и к гибели Мандельштама: «Он играет услугами полулюдей». «Тараканьи глазища» и «глухота паучья» – явления одного и того же расчеловечиванья.
Но в последних стихах Мандельштама единый синхронистический акт прорывается с новой поэтической мощью. В «Стихах о неизвестном солдате» год рожденья – свидетельство торжествующего бессмертия, когда тот, кто с гурьбой и гуртом, превращается в средоточие времени, совпадающего с вечностью: «… и столетья окружают меня огнём». А в стихотворении, которое Мандельштам назвал «лучшим, что я написал», сказано: «И всё, что будет – только обещанье», уникальная формула блаженного бессмертия, когда будущее, сбываясь, обещает вечность, обещающую другую, новую вечность, «и это будет вечно начинаться».

Мандельштам. Протоптавший тропу в пустоте

Осип Мандельштам

Когда я думаю об Осипе Эмильевиче Мандельштаме, на ум сразу приходит его фраза «тоска по мировой культуре». Так Мандельштам определял суть акмеизма – поэтического направления, к которому в молодости тяготел. Он сам и его стихи стали воплощением этих слов и в каком-то смысле утолением этой тоски. Может быть, в наше время постмодерна это особенно в поэзии Мандельштама трогает, цепляет… Он жил в другую социальную и культурную эпоху, которую принято называть эпохой модерна, и которая как раз к этой мировой культуре была устремлена. Мироощущение современного человека иное: эта связь с мировой культурой оказалась вдруг разорванной, богатства, накопленные человечеством, мы воспринимаем как груду случайных обломков, как фрагменты пазла, которые могут и не сложиться в единое целое. Но даже если они сложатся, у нас и тогда нет надежды, что мы увидим картину, в которой проявятся красота и смысл.


Зарисовка собрания «Цеха поэтов», основателей течения акмеизма

Для Мандельштама же красота, смысл и глубина жизни соединены, и культура, искусство позволяют проникнуть в эту глубину.

Поэзия – плуг

С одной стороны, Мандельштам в стихах всё время сетует, что не может стать современником Гомера, Оссиана, Шекспира…

Я не слыхал рассказов Оссиана,
Не пробовал старинного вина;
Зачем же мне мерещится поляна,
Шотландии кровавая луна?

Я не увижу знаменитой Федры
В старинном, многоярусном театре…

Но, с другой стороны, совершенно очевидно, что он сопричастен им, делает их своими современниками. Поэзия – плуг, взрывающий время и возвращающий нам самые сокровенные пласты культуры… Этот образ, который Мандельштам использует в статье «Слово и культура», точнее всего описывает его мироотношение и творчество.


Осип Мандельштам

Поэзия Мандельштама и сегодня помогает нам вернуться к этому переживанию мировой культуры, заново сродниться с ней, принять её как сыновнее наследие, а не как что-то далёкое и чужое, бывшее задолго до нас. Это прежде всего открывает человеку самого себя, его глубину и протяжённость: человек не случайная вспышка спички во мраке всемирной пустоты, а наследник всего человеческого рода, его продолжатель. Как в генах каждого свернута биологическая память о многих-многих поколениях предков, так в культурном гене, или коде, человека заложена духовная память человечества, которая может раскрыться или не раскрыться. Мандельштам помогает нам вырасти, не затеряться в вечности или в истории. Ему самому это родство с мировой культурой помогло в противостояния «веку-зверю», в зрачки которому ему довелось заглянуть.

Человек эпохи Москвошвея

Его судьба, как у многих людей этого поколения, распадается на две части. Детство и юность пришлись на эпоху рубеж XIX–XX веков. Воздух серебряного века был пропитан творчеством и тревогой. В жизни было много игры, которая позволяла воплотить творческую энергию и убежать от апокалиптических предчувствий. Они как будто заигрались, слишком много себе позволили, потеряли чувство реальности и истории, не удержались в ней. Потом была очень трудная жизнь в большевистской России, которую каждый как-то пытался на себя примерить:

Читайте также:
Рассказ о творчестве одного из поэтов серебряного века. (О.Мандельштам): сочинение

Я человек эпохи Москвошвея, –
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!

Прежняя эпоха воспринимается как бы не всерьёз, как выдумка:

С миром державным я был лишь ребячески связан,
Устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья –
И ни крупицей души я ему не обязан,
Как я ни мучил себя по чужому подобью.

Но и попытка войти в постреволюционный мир оказывается невозможной – новое время с каждым годом открывало свой всё более пугающий лик:

Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?

Жизнь распадается, «позвонки столетий» расходятся, начало мировой культуры, которое есть в человеке, грозит кануть в небытие. Какая-то интуиция подсказывает Мандельштаму, что склеить эти позвонки получится лишь «своею кровью». В эти тяжёлые годы верность опыту красоты и правды, открывшемуся через мировую культуру, даёт ему силы оставаться собой и противостоять времени. Осипу Эмильевичу, человеку по-человечески не самому сильному, выходцу из небогатой еврейской интеллигенции, совсем не «хозяину жизни», за эту верность призванию, данному от Бога, пришлось заплатить дорогую цену. Сначала такой ценой стала устроенность, благополучие, признанность в «новой» России, затем – его физическая жизнь.


Надежда и Осип Мандельштам

Культурный человек = христианин

Поэт и философ Ольга Седакова в книге «Наше положение» рассказывает историю о диссиденте, которого арестовали, долго допрашивали и довели до такого состояния, что он готов был подписать все показания против себя. И вдруг он вспомнил строки Мандельштама:

Флейты греческой тэта и йота –
Словно ей не хватало молвы –
Неизваянная, без отчёта,
Зрела, маялась, шла через рвы…

Более непонятного стихотворения Мандельштама, наверное, не найти. Оно написано в Воронеже в 1937 году, когда сопротивление самого поэта было на последнем пределе. И вдруг эти стихи вернули обречённому ценность жизни и человеческого самостояния и помогли не просто выжить, но дали силы сопротивляться и победить.

Это очень показательный пример того, что слово Мандельштама дает силу, которая, подобно вере, возвращает человека к жизни.

В ситуации рушащегося и обезбоженного мира поэт формулирует для себя:

Сегодня каждый культурный человек – христианин.

Хотя крестился он до революции в лютеранской церкви в Выборге, такое решительное внутреннее обретение христианского пути произойдёт позже, когда правда и красота жизни, музыка и точность слова будут испытаны злом революции и станет понятно, что «музыка от бездны не спасёт».


О. Мандельштам, К. Чуковский, Б. Лившиц, Ю. Анненков. Петербург, август 1914

Слово, в музыку вернись

Осип Мандельштам – поэт очень сложный, и, может быть, чтение его не каждому открыто. Это автор предельного поэтического качества. Бывают поэты правильные, знающие законы стихосложения, владеющие пером, а Мандельштам – поэт от Бога. У него есть особое чувство словесной формы: образной, содержательной, музыкальной. Он говорил, что стихи рождаются именно из музыки.

Останься пеной, Афродита,
И, слово, в музыку вернись

Сначала появляется ритм и некий звуковой образ, а потом он наполняется словами. Так бывает у художников: многие рисуют красиво, с хорошей техникой рисунка и композиции, но Ван Гог – один. Он может совсем «неправильно» и «некрасиво» рисовать, но он схватывает что-то такое, что никто другой схватить и передать не может. Так и Мандельштам. Он способен словом не просто передавать мир, но мир творить. Безусловно можно говорить о его гениальности.

Ему близки не только музыка, но и архитектура, тяжесть камня, преображённая гением человека. Можно вспомнить его стихи о Святой Софии, Адмиралтействе, Нотр-Даме:

Стихийный лабиринт, непостижимый лес,
Души готической рассудочная пропасть,
Египетская мощь и христианства робость,
С тростинкой рядом – дуб, и всюду царь – отвес.

В русской поэзии ему близок Державин и эпоха классицизма с её прицелом на античные образцы, стремлением держать строгость формы и особой теплотой державинского мира: «Жизнь Званская», наслаждение красотой и одухотворённостью простых, как будто бытовых, вещей. Но и Лермонтов, и Жуковский, и Батюшков, и Баратынский в его строчках как-то откликаются. Ну и более всего он, конечно, ориентирован на Пушкина:

Зачем сияло солнце Александра,
Сто лет тому назад сияло всем?

Мандельштам, например, один из немногих подхватывает пушкинскую тему праздничного, торжественного, сияющего Петербурга. В отличие от русских поэтов – Блока, Белого, Мережковского, Гиппиус – которые видели в Петербурге город демонический, где царствует антихрист, принявший облик Медного всадника на медном коне, Мандельштам и в Петербурге, и в самом замысле Петра различал яркое явное творческое начало, стихию преображения жизни. Но после 1917 «Твой брат, Петрополь» умирает. А вместе с городом погибают те, кто был ему здесь близок и дорог:

Когда-нибудь в столице шалой,
На скифском празднике, на берегу Невы,
При звуках омерзительного бала
Сорвут платок с прекрасной головы…

Читайте также:
Размышления над жизнью и творчеством: сочинение

Убитый задёшево

Это его пророчество в отношении Ахматовой исполнилось как в её жизни, так и в его собственной, и в отношении многих поэтов, которые в «новом мире» оказались не только не ко двору, но были поруганы и обесчещены. Мандельштам понимает, что он – часть русской истории, и ему важно разобраться, какова в этой истории судьба поэта, а значит, и его судьба.


Рукописи Осипа Мандельштама. Посвящение Анне Ахматовой

У академика Аверинцева есть замечательная статья «Судьба и весть Осипа Мандельштама», где он пишет о его готовности своей человеческой судьбой подтвердить судьбу творческую. Он бросает вызов веку-волкодаву и за это расплачивается своей жизнью.

Он умер в пересыльном лагере на Дальнем Востоке. И это какое-то предельное надругательство над русской культурой, когда гениального поэта уничтожают самым подлым и бессмысленным образом. Может быть, с точки зрения самого Мандельштама в этом была какая-то своя логика, в какой-то момент он говорит: «Я к смерти готов», – и пьёт свою чашу, и восходит на свою Голгофу . Но для страны, для культуры, для нас вот так уничтожить гения – это большой грех. Когда 30 октября, в День памяти жертв советских репрессий, я выхожу поминать погибших людей, то имя Осипа Мандельштама неизменно произношу одним из первых. Так совпало, что в Петербурге в этот день мы читаем имена в саду Фонтанного дома у памятника Мандельштаму. На той дорожке, уходя по которой он покинул дом Ахматовой, лежит камень, и на этом камне выбит его профиль, как бы его тень. Мы читаем эти имена убитых и замученных, и он всё время оказывается свидетелем, как в его «Стихах о неизвестном солдате»:

Миллионы убитых задёшево
Протоптали тропу в пустоте.
Доброй ночи! Всего им хорошего
От лица земляных крепостей!

Он и сам в числе этих протоптавших «тропу в пустоте» – один из главных духовных свидетелей эпохи, тех, кто даёт надежду, что эта жертва не бессмысленна, она действительно дает свет во тьме и путь над пропастью прокладывает.


Личное Дело Осипа Мандельштама

Читать сочинение по литературе: “Философские основы публицистики Т. Манна” Страница 1

Философские основы публицистики Т. Манна

Томас Манн известен как писатель. Его романы «Волшебная гора», «Иосиф и его братья», «Доктор Фаустус», новеллы «Тонио Крегер», «Смерть в Венеции», «Марио и волшебник» принесли ему мировую славу и известность. За самый первый свой роман «Будденброки» (1901) он был удостоен в 1929 году Нобелевской премии. Но не меньшую известность Томасу Манну принесла его публицистика. Его статьи, очерки, эссе – «Этот мир», «Брат Гитлер», «Культура и политика», «Германия и немцы», «Художник и общество» и другие – стали хрестоматийными произведениями, тема которых состояла в том, чтобы вскрыть античеловеческую сущность фашизма, нацизма, шовинизма; и в не меньшей степени в том, чтобы показать, насколько пацифизм и конформизм могут быть чреваты и губительны не только для одного народа, но и для всей человеческой цивилизации. А эссе «Философия Ницше в свете нашего опыта» и по сей день остается произведением, не теряющим своей актуальности и злободневности из-за сложного соединения в нем историко-культурологических, социальных и философских представлений Т. Манна.

Н. Вильмонт в своей статье о немецком писателе «Художник как критик» замечает: «Томас Манн в первую очередь художник. Его философия и критическая мысль неотделимы от того наплыва образов, которые не уставала порождать его творческая фантазия. В этом свете было бы правомерно утверждать, что Томас Манн всего более мыслитель там, где он всего более художник» [1]. Далее автор говорит о манновском феномене – не только как о художнике-философе, но и как о художнике-публицисте – и о неразрывности этих двух ипостасей: «Томас Манн с самого начала своей литературной деятельности, наряду с художественными произведениями – ранним романом «Будденброки», писал также и критико-публицистические статьи – частью и разъяснение собственного творчества, но также и такие, в которых он высказывался о писаниях своих современников, о немецком классическом наследии, о великих памятниках литературы и, наконец, о значительных общественных и общественно-политических событиях своего времени» [2]. Из выше приведенного следует, что Томас Манн, как только стал писателем, одновременно стал и публицистом; что прежде чем стать художником слова, ему потребовалось стать архитектором мысли и выстроить мировоззренческий фундамент, на котором и строилось его творчество.

Сразу же нужно оговориться, что мировоззренческая концепция писателя и публициста Т. Манна менялась. Как отмечают исследователи его творчества В. Адмони, Т. Сильман, А.В. Русакова, М. Кургинян, А. Мидделль, Р. Геринг и другие, Томас Манн эволюционировал на протяжении всей своей литературной жизни. Находясь на реакционно-шовинистических позициях, пребывая в «башне из слоновой кости» первого десятилетия ХХ века, к началу 30-х годов он вступил на совсем иную общественно-политическую стезю. Уже в конце 20-х годов он разрушает старую свою духовную обитель и вырывается из плена иллюзий своих учителей.

Позиции раннего Т. Манна отличались сложностью и глубиной. Первые литературные труды будущего лауреата Нобелевской премии – «Маленький господин Фридеман», «Тристан», «Тонио Крегер», «Будденброки», «Смерть в Венеции», а также статья «Бильзе и я» проникнуты глубоким пессимизмом и

Читайте также:
Анализ поэзии О. Мандельштама: сочинение

Похожие работы

  • Интересные статьи
  • Рефераты
  • Курсовые работы
  • Дипломные работы
  • Контрольные работы
  • Практические задания
  • Отчеты по практике
  • Сочинения
  • Доклады
  • Ответы на вопросы
  • Книги / Учебники
  • Учебные пособия
  • Методички
  • Изложения
  • Лекции
  • Статьи
  • Другое

“РефератКо” – электронная библиотека учебных, творческих и аналитических работ, банк рефератов. Огромная база из более 766 000 рефератов. Кроме рефератов есть ещё много дипломов, курсовых работ, лекций, методичек, резюме, сочинений, учебников и много других учебных и научных работ. На сайте не нужна регистрация или плата за доступ. Всё содержимое библиотеки полностью доступно для скачивания анонимному пользователю

Т. Манн: общая характеристика творчества. Проблема художника и его роли в творчестве Т. Манна

6. Т. Манн: общая характеристика творчества. Проблема художника и его роли в творчестве Т. Манна

Творческий путь Т. Манна (1875 – 1955) охватывает более полувека – с 90-х годов XIX столетия по 50-е годы XX века. В творчестве писателя воплотилась одна из характерных черт искусства XX в. – художественный синтез: сочетание немецкой классической традиции (Гете) с философией Ницше и Шопенгауэра. Для раннего Т. Манна – период с 90-х по 20-е годы XX века – очень важна ницшеанская концепция «дионисийского эстетизма», прославляющего «жизненный порыв» (иррациональные основы жизни) и утверждающего эстетическое оправдание жизни. «Дионисийское» оргиастическое восприятие противопоставляется позиции созерцания и рефлексии, которая определяется Ницше как рассудочное аполлоновское начало, убивающее «жизненный порыв».

Творческая эволюция Т. Манна обусловлена постоянным притяжением-отталкиванием ницшеанской философии. Это неоднозначное отношение к идеям Ницше воплотится в зрелых произведениях писателя («Волшебная гора», «Иосиф и его братья», «Доктор Фаустус») в идее «середины», т. е. синтеза «дионисийского» оргиастического восприятия жизни и «аполлоновского» принципа искусства, пронизанного светом духовности и разума (синтез сферы духа и сферы иррационального).

Эта идея «середины» распадается на диалектические противоположности: дух – жизнь, болезнь – здоровье, хаос – порядок. Идея «середины» включала в себя концепцию «бюргерской культуры», которую Т. Манн определял как высокоразвитую стихию жизни, некое суммарное определение европейской гуманистической культуры. Стихия бюргерства, в концепции писателя, это вечная эволюция форм жизни, венцом которой является человек, а самыми важными завоеваниями – любовь, добро, дружба. Связывая зарождение бюргерства с удачными временами в истории – с эпохой Возрождения, Т. Манн считал, что даже в такие неудачные времена как XX столетие, эти гуманистические принципы человеческих взаимоотношений не могут быть уничтожены. Концепция «бюргерской культуры» разрабатывалась писателем в ряде статей: «Любек как форма духовной жизни», «Очерки моей жизни», все статьи о Гете, о русской литературе. Художественный синтез идей Т. Манна оформляется в метод «гуманистического универсализма», т. е. восприятие жизни во всей ее многогранности. «Бюргерской» культуре Т. Манн противопоставляет декаданс, основанный на «трагическом пессимизме» Шопенгауэра, возводящего беды и зло жизни в универсальный закон.

В новелле «Тонио Крегер» (1903) утверждается потребность художника признать равные притязания воображения и окружающего мира. Последствия неумения сделать это стали основой сюжета в самом известном произведении Манна, новелле «Смерть в Венеции» (1912). В ней аскетически настроенный писатель Густав фон Ашенбах поддается давно сдерживаемым силам бога Диониса, влюбляясь в юношу Тадзио. Упадок его личности вскрывает силу воображения, способного созидать или разрушать, а Венеция, и чувственная, и смертоносная, становится символом упадка Европы. Ранние новеллы Т. Манна – «Тонио Крегер» (1902) и «Смерть в Венеции» (1912) – представляют собой яркий пример воплощения ницшеанской концепции «дионисийского эстетизма». Биполярность мироощущения писателя выражается в полярности типов героев: Ганс Гансен («Тонио Крегер») и Тадзио («Смерть в Венеции») – олицетворение здоровых органических сил жизни, ее непосредственного восприятия, не замутненного экраном рефлексии и самоанализа.

Тонио Крегер и писатель Ашенбах воплощают тип «созерцательного художника», для которого искусство служит высшей формой познания мира, и воспринимают жизнь через экран книжных переживаний. Внешность Ганса Гансена: «златоволосый», голубоглазый – это не только индивидуальная черта, но и символ подлинного «бюргера» для раннего Т. Манна. Тоска по голубоглазым и златоволосым, которой одержим Тонио Крегер, это не только тоска по конкретным людям – Гансу Гансену и Инге Хольм, но это тоска по духовной цельности и физическому совершенству.

Понятие «бюргерства» на этом этапе носит явные черты влияния ницшеанской философии и равнозначно понятию жизненного порыва, воплощающего иррациональные основы жизни. Ганс Гансен и Тадзио воспринимают жизнь в ее синтезе: как боль и наслаждение, как апофеоз ощущений в их непосредственных проявлениях. Тонио Крегер и Ашенбах воспринимают жизнь односторонне, возводя ее негативные черты в некий универсальный закон. В отличие от своих оппонентов они не участники жизни, а ее созерцатели. Поэтому и искусство, которое они создают, носит созерцательный и, с точки зрения Т. Манна, ущербный характер. Используя термин Ницше «декаданс», который немецкий философ применил для обозначения романтизма и философии Шопенгауэра, писатель определяет этим термином искусство созерцательного типа, воспроизводящего жизнь только с позиций негативного личного опыта.

Так, в мировосприятии раннего Т. Манна появляются два определения искусства: ложное, или декадентское, и подлинное, бюргерское. Эти понятия на протяжении творческой биографии писателя наполняются все новым смыслом, что будет обусловлено изменением его отношения к философии Ф. Ницше.

Читайте также:
Тема творчества в лирике О. Э. Мандельштама: сочинение

В своем итоговом романе «Доктор Фаустус» декадентским искусством Т. Манн назовет воспроизведение иррациональных основ жизни, которые отразились в музыке Адриана Леверкюна, «пышущей жаром преисподней».

Основой философской структуры романа «Волшебная гора» является идея «середины». Для романа характерна особая трактовка времени. Время в «Волшебной горе» дискретно не только в смысле отсутствия непрерывного развития, но оно еще разорвано на качественно разные куски. Историческое время в романе – это время в долине, в мире житейской суеты. Наверху, в санатории «Бергхоф», протекает время, дистиллированное от бурь истории.

Санаторий «Бергхоф» – изолированный от мира, является своеобразной испытательной колбой, где исследуются различные формы декаданса. Декаданс на этом этапе интерпретируется Т. Манном как разгул хаоса, инстинктов, как нарушение этических начал жизни. Многие стороны праздного существования обитателей санатория отмечены в романе подчеркнутым биологизмом: обильные трапезы, взвинченная эротичность. Болезнь начинает восприниматься как следствие распущенности, отсутствия дисциплины, непозволительного разгула телесного начала.

Взаимоборство хаоса и порядка, телесного и духовного расширяется в «Волшебной горе» до размеров всеобщего существования и человеческой истории.

Роман «Иосиф и его братья» (1933 – 1942) создавался в разгар Второй мировой войны. Все художественное пространство этого произведения заполняет библейский миф об Иосифе Прекрасном.

На первый план, как отмечал писатель, в этом библейском сюжете выходит интерес к типическому, вечно человеческому, т. е. к «издревле заданной форме характеров» и некоторых стереотипных ситуаций, что в искусстве XX века, с легкой руки Юнга, принято называть архетипом. История Иосифа для писателя – это символический путь человечества. Использование мифа дало возможность Т. Манну выявить аналогии и соответствия, бросающие свет на страшную эпоху Второй мировой войны, объяснить, как стало возможным сочетание высокого уровня культуры и дикого варварства, геноцида, костров из книг, истребления всякого инакомыслия.

Роман «Доктор Фаустус» (1947) Т. Манн назвал «тайной исповедью», подводящей итоги его многолетним раздумьям о духовной культуре XX столетия. Роман лишь внешне построен как последовательное хронологическое жизнеописание немецкого композитора Адриана Леверкюна. Но в соответствии с жанром «интеллектуального романа» речь идет не о жизнеописании главного героя, а о философско-эстетическом исследовании генезиса идеологии растления, погубившей Германию в годы фашизма.

Судьба Германии (роман создавался в годы Второй мировой войны) и судьба главного героя Адриана Леверкюна оказываются тесно взаимосвязанными. Музыка – воплощение иррациональных основ жизни. Эта концепция, широко освоенная после работ Ф. Ницше, нашла свое отражение в современной музыке и, в частности, в творчестве Шенберга, являющегося в некотором роде прототипом А. Леверкюна. Одной из важных проблем, ради которой вводится «фаустианская тема», становится проблема соотношения искусства и жизни, переоценка философии Ницше и той роли, которую она сыграла в судьбе Германии.

В дневниках Т. Манн назвал свой роман романом о Ницше: «И не он ли («Философия Ницше в свете нашего опыта») продемонстрировал пылкость темперамента, непреодолимую тягу ко всему беспредельному, и увы, беспочвенному выявлению собственного “я”». Леверкюн, как и его исторический прототип, возводит «двусмысленность жизни», «патетику скверны» в некий универсальный закон. Т. Манн в своих дневниках называет потрясение, пережитое его героем, «мифической драмой о женитьбе и друзьях с жуткой и особенной развязкой, за которой таится мотив черта».

В статье «Германия и немцы» (1945) Т. Манн писал: «Черт Леверкюна, черт Фауста представляются мне в высшей степени немецким персонажем, а договор с ним, прозакладывание души черту, отказ от спасения души во имя того, чтоб на известный срок владеть всеми сокровищами, всей властью мира, – подобный договор весьма соблазнителен для немца в силу самой его натуры. Разве сейчас не подходящий момент взглянуть на Германию именно в этом аспекте – сейчас, когда черт буквально уносит ее душу». Под знаком «патетики скверны» Адриан Леверкюн творит свою музыку, так как считает, что «в музыке двусмысленность возведена в систему». В его ораториях, кантатах звучит громовое утверждение бессилия добра. Черт в романе, как и в трагедии Гете, – «принцип в обличий», воплощение преодоления невозможного. В случае с А. Леверкюном – это преодоление творческого бессилия. Черт предлагает «продать время – время полетов и озарений, ощущения свободы, вольности и торжества». Единственное условие – запрет любви. При этом черт подчеркивает, что «такая общая замороженность жизни и общения с людьми» заложена в самой природе Адриана. «Холод души твоей столь велик, что не дает тебе согреться и на костре вдохновения».

Последнее произведение Леверкюна, кантата «Плач доктора Фаустуса», была задумана как антипод Девятой симфонии Бетховена, это как бы «вспять обращенный путь песни к радости бытия». Его кантата звучит не только как перифраза «Песни к радости», но и как перифраза «Тайной вечери», так как «святость» без искуса немыслима и меряется она греховным потенциалом человека, считает Адриан Леверкюн.

А. Леверкюн завершает свой путь безумием, что является цитатой из биографии Ницше. В плане философского иносказания безумие Леверкюна – это метафора «нисхождения Фауста в ад», воплощающая исторические реалии Германии периода фашизма.

Читайте также:
Размышления над жизнью и творчеством: сочинение

Geum.ru

Философские основы публицистики Т. Манна

Сочинение – Литература

Другие сочинения по предмету Литература

Философские основы публицистики Т. Манна

Томас Манн известен как писатель. Его романы Волшебная гора, Иосиф и его братья, Доктор Фаустус, новеллы Тонио Крегер, Смерть в Венеции, Марио и волшебник принесли ему мировую славу и известность. За самый первый свой роман Будденброки (1901) он был удостоен в 1929 году Нобелевской премии. Но не меньшую известность Томасу Манну принесла его публицистика. Его статьи, очерки, эссе Этот мир, Брат Гитлер, Культура и политика, Германия и немцы, Художник и общество и другие стали хрестоматийными произведениями, тема которых состояла в том, чтобы вскрыть античеловеческую сущность фашизма, нацизма, шовинизма; и в не меньшей степени в том, чтобы показать, насколько пацифизм и конформизм могут быть чреваты и губительны не только для одного народа, но и для всей человеческой цивилизации. А эссе Философия Ницше в свете нашего опыта и по сей день остается произведением, не теряющим своей актуальности и злободневности из-за сложного соединения в нем историко-культурологических, социальных и философских представлений Т. Манна.

Н. Вильмонт в своей статье о немецком писателе Художник как критик замечает: Томас Манн в первую очередь художник. Его философия и критическая мысль неотделимы от того наплыва образов, которые не уставала порождать его творческая фантазия. В этом свете было бы правомерно утверждать, что Томас Манн всего более мыслитель там, где он всего более художник [1]. Далее автор говорит о манновском феномене не только как о художнике-философе, но и как о художнике-публицисте и о неразрывности этих двух ипостасей: Томас Манн с самого начала своей литературной деятельности, наряду с художественными произведениями ранним романом Будденброки, писал также и критико-публицистические статьи частью и разъяснение собственного творчества, но также и такие, в которых он высказывался о писаниях своих современников, о немецком классическом наследии, о великих памятниках литературы и, наконец, о значительных общественных и общественно-политических событиях своего времени [2]. Из выше приведенного следует, что Томас Манн, как только стал писателем, одновременно стал и публицистом; что прежде чем стать художником слова, ему потребовалось стать архитектором мысли и выстроить мировоззренческий фундамент, на котором и строилось его творчество.

Сразу же нужно оговориться, что мировоззренческая концепция писателя и публициста Т. Манна менялась. Как отмечают исследователи его творчества В. Адмони, Т. Сильман, А.В. Русакова, М. Кургинян, А. Мидделль, Р. Геринг и другие, Томас Манн эволюционировал на протяжении всей своей литературной жизни. Находясь на реакционно-шовинистических позициях, пребывая в башне из слоновой кости первого десятилетия ХХ века, к началу 30-х годов он вступил на совсем иную общественно-политическую стезю. Уже в конце 20-х годов он разрушает старую свою духовную обитель и вырывается из плена иллюзий своих учителей.

Позиции раннего Т. Манна отличались сложностью и глубиной. Первые литературные труды будущего лауреата Нобелевской премии Маленький господин Фридеман, Тристан, Тонио Крегер, Будденброки, Смерть в Венеции, а также статья Бильзе и я проникнуты глубоким пессимизмом и нравственно-эстетическими идеями. Эти идеи выражены в контрастах здравого и болезненного, в противопоставлении художника и бюргера, в концепции смерти в искусстве. Герои новелл и первого романа Т. Манна далеко неоднозначные фигуры: на них лежит отпечаток греховности, аморальности, болезненности. Художник в его произведениях, в отличие от обывателя, психологически хрупкая личность, легко ранимая. Нередко окружающий мир его героев жесток и мрачен, а финал жизни трагичен.

При прочтении этих произведений легко предугадывается увлечение раннего Манна немецкими философами А. Шопенгауэром и Ф. Ницше. Чтобы иметь более четкое представление о мировоззренческой позиции Т. Манна того времени, было бы не излишним ознакомиться с основными идеями этих мыслителей XIX столетия.

На фоне крушения грандиозных иллюзий и идеалов, приведших творческую элиту в глубокое разочарование (Л. в. Бетховен, Г. Гейне и др.), и подавления революционных движений 1848 года, несколько притупивших силу идей приоритета социально-исторической активности человека первой половины XIX столетия, в философии, искусстве этого времени зарождается мысль о беспочвенности и тщетности всех упований на то, что объективное движение мирового процесса гарантирует осуществление собственно человеческих целей, что познание его закономерности может дать человеку надежную ориентацию в действительности. Эта идея усугубляется еще историческим и социальным скептицизмом и пессимизмом масс. Ярким выразителем умонастроения 1820-1850-х годов становится Артур Шопенгауэр. А со второй половины XIX столетия его философские воззрения начинают завоевывать огромную популярность. Само же направление мыслей Шопенгауэра и его последователей обозначается как иррационализм.

Что же лежало в основе его философии? У немецкого философа основополагающим началом мирозданья является стихийная, ничем не ограниченная, ничем не предопределяемая Мировая Воля, которая понимается в его системе как бесконечное стремление. У нее нет основания. Она вне причинности, времени и пространства. Воля это внутренняя сущность мира, наделе?/p>

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • Далее
Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: