Овидий: сочинение

Биография Овидия

Овидий – древнеримский поэт – родился 20 марта 43 года до н. э. в Сульмо (Италия).

Род его издавна принадлежал к всадническому сословию; отец поэта был человеком состоятельным и дал своим сыновьям хорошее образование. Посещая в Риме школы знаменитых учителей, Овидий с самых ранних лет обнаружил страсть к поэзии: в элегии (Trist., IV, 10) он признается, что и тогда, когда нужно было писать прозой, из-под пера его невольно выходили стихи. Следуя воле отца, Овидий поступил на государственную службу, но, прошедши лишь несколько низших должностей, отказался от неё, предпочитая всему занятия поэзией. По желанию родителей рано женившись, он вскоре вынужден был развестись; второй брак также был недолог и неудачен; и только третий, с женщиной, уже имевшей дочь от первого мужа, оказался прочным и, судя по всему, счастливым. Собственных детей Овидий не имел. Дополнив своё образование путешествием в Афины, Малую Азию и Сицилию и выступив на литературном поприще, Овидий сразу был замечен публикой и снискал дружбу выдающихся поэтов, например Горация и Проперция. Сам Овидий сожалел, что ранняя смерть Тибулла помешала развитию между ними близких отношений и что Вергилия (который не жил в Риме) ему удалось только видеть.

В 8 году н. э. Август по не вполне ясной причине (исследователями высказывается несколько версий) сослал Овидия в город Томы (ныне – Констанца, Румыния), где в 17 году (по другим сведениям в 18 году) он и скончался.

Первыми литературными опытами Овидия, за исключением тех, которые он, по его собственным словам, предавал огню «для исправления», были «Героиды» (Heroides) и любовные элегии. Яркость поэтического дарования Овидия высказывается и в «Героидах», но наибольшее внимание римского общества он обратил на себя любовными элегиями, вышедшими, под заглавием «Amores», сначала в пяти книгах, но впоследствии, по исключении многих произведений самим поэтом, составившими три дошедшие до нас книги из 49 стихотворений.

Не меньший резонанс вызвало и следующее произведение поэта, о приготовлении которого он возвещал своим читателям ещё в 18-й элегии II книги и которое в рукописях и изданиях Овидия носит заглавие «Ars amatoria» («Любовная наука», «Наука любви»), а в сочинениях самого поэта — просто «Ars». Это — дидактическая поэма в трёх книгах, написанная, как и почти все сочинения Овидия, элегическим размером и заключающая в себе наставления, сначала для мужчин, какими средствами можно приобретать и сохранять за собой женскую любовь (1 и 2 книги), а потом для женщин, как они могут привлекать к себе мужчин и сохранять их привязанность. Написано это произведение во 2-1 гг. до н. э.

Одновременно с «Наукой любви» появилось, к тому же разряду относящееся, сочинение Овидия, от которого до нас дошёл лишь отрывок в 100 стихов и которое носит в изданиях заглавие «Medicamina faciei». На это сочинение, как на готовое, указывает женщинам Овидий в III книге «Науки любви» (ст. 205), называя его «Medicamina formae» («Средства для красоты») и прибавляя, что оно, хотя и не велико по объёму, но велико по старанию, с каким написано (parvus, sed cura grande, libellus, opus). В дошедшем отрывке рассматриваются средства, относящиеся к уходу за лицом. Вскоре после «Науки любви» Овидий издал «Лекарство от любви» («Remedia amoris») — поэму в одной книге, где он, не отказываясь и на будущее время от своей службы Амуру, хочет облегчить положение тех, кому любовь в тягость и которые желали бы от неё избавиться.

Ссылка на берега Чёрного моря подала повод к целому ряду произведений, вызванных исключительно новым положением поэта. Свидетельствуя о неиссякаемой силе таланта Овидия, они носят совсем другой колорит и представляют нам Овидия совсем в другом настроении, чем до постигшей его катастрофы. Ближайшим результатом этой катастрофы были его «Скорбные элегии» или просто «Скорби» (Tristia), которые он начал писать ещё в дороге и продолжать писать на месте ссылки в течение трёх лет, изображая своё горестное положение, жалуясь на судьбу и стараясь склонить Августа к помилованию. Элегии эти, вполне отвечающие своему заглавию, вышли в пяти книгах и обращены в основном к жене, некоторые — к дочери и друзьям, а одна из них, самая большая, составляющая вторую книгу — к Августу.

За «Скорбными элегиями» следовали «Письма с Понта» (Ex Ponto), в четырёх книгах. Содержание этих адресованных Альбиновану и иным лицам писем в сущности то же, что и элегий, с той только разницею, что сравнительно с последними «Письма» обнаруживают заметное падение таланта поэта. Это чувствовалось и самим Овидием, который откровенно признается (I, 5, 15), что, перечитывая, он стыдится написанного.

«Метаморфозы» («Превращения»), огромный поэтический труд в 15 книгах, заключающий в себе изложение относящихся к превращениям мифов, греческих и римских, начиная с хаотического состояния вселенной до превращения Юлия Цезаря в звезду. Этот высокий по поэтическому достоинству труд был начат и, можно сказать, окончен Овидием ещё в Риме, но не был издан по причине внезапного отъезда. Мало того: поэт, перед отправлением в ссылку, сжёг, с горя или в сердцах, даже саму рукопись, с которой, к счастью, было уже сделано несколько списков. Сохранившиеся в Риме списки дали Овидию возможность пересмотреть и дополнить в Томах это крупное произведение, которое таким образом и было издано. «Метаморфозы» — самый капитальный труд Овидия, в котором богатое содержание, доставленное поэту главным образом греческими мифами, обработано с такой силой неистощимой фантазии, с такой свежестью красок, с такой лёгкостью перехода от одного предмета к другому, не говоря о блеске стиха и поэтических оборотов, что нельзя не признать во всей этой работе истинного торжества таланта, вызывающего изумление.

Другое серьёзное и также крупное не только по объёму, но и по значению произведение Овидия представляют «Фасты» (Fasti) — календарь, содержащий в себе объяснение праздников или священных дней Рима. Эта учёная поэма, дающая много данных и объяснений, относящихся к римскому культу и потому служащая важным источником для изучения римской религии, дошла до нас лишь в 6 книгах, охватывающих первое полугодие.

Есть в числе дошедших до нас сочинений Овидия ещё два, которые всецело относятся ко времени ссылки поэта и стоят, каждое, особняком от других. Одно из них, «Ибис» (известное название египетской птицы, которую римляне считали нечистой), — сатира или пасквиль на врага, который после ссылки Овидия преследовал его память в Риме, стараясь вооружить против изгнанника и жену его. Овидий посылает этому врагу бесчисленное множество проклятий и грозит ему разоблачением его имени в другом сочинении, которое он напишет уже не элегическим размером, а ямбическим, то есть со всею эпиграмматической едкостью. Название и форму сочинения Овидий заимствовал у александрийского поэта Каллимаха, написавшего нечто подобное на Аполлония Родосского.

Читайте также:
Тютчев: сочинение

Другое сочинение, не имеющее связи с остальными, есть дидактическая поэма о рыболовстве и носит заглавие «Наука рыболовства» («Halieutica»). От него мы имеем только отрывок, в котором перечисляются рыбы Чёрного моря и указываются их свойства. Это сочинение, на которое, по специальности его сюжета, ссылается Плиний в своей «Естественной истории» (XXXII, 5), не представляет в литературном отношении ничего замечательного.

Не сохранилась трагедия Овидия «Медея», которая хотя и была произведением юности поэта, но считалась в римской литературе одним из лучших образцов жанра. На ней с удовольствием останавливается Квинтилиан (X, 1, 98), её упоминает Тацит в «Разговоре об ораторах» (гл. 12). Не дошло до нас и ещё нескольких сочинений, написанных частью в Риме, частью в Томах и в числе последних — панегирик Августу, писанный на гетском языке, о чём извещает в одном из своих понтийских писем (IV, 13, 19 и сл.) сам Овидий, всё ещё не теряя надежды на облегчение своей участи. Но этим надеждам сбыться не было суждено.

Овидий: сочинение

Прежде всего нужно сказать, что нижеследующий очерк нисколько не притязает на то, чтобы быть всеобъемлющей или хотя бы последовательной характеристикой творчества Овидия. У русского читателя, желающего ее иметь, есть с недавнего времени прекрасная возможность: это переведенная нами книга крупного филолога Михаэля фон Альбрехта «Овидий. Введение», вышедшая в 2018 году в издательстве Греко-Латинского кабинета. Более того — наш очерк сосредоточится на некоторых «пятнах», возможно, и не самых знаменитых, но, на наш взгляд, весьма характерных для творчества поэта. При этом мы будем рассматривать больше ранний период творчества, меньше — зрелый (прежде всего «Метаморфозы»), и еще меньше — поздний, «Скорбные элегии» и «Понтийские послания». Мы позволим себе написать этот очерк в виде разрозненных мыслей и наблюдений совершенно различного объема; это не даст читателю возможности составить цельное представление о поэте, но поможет несколько скорректировать то, которое могло бы возникнуть обычным путем. Мы разобьем эти мысли на четыре группы — о творчестве Овидия вообще и о трех его периодах в отдельности. Отметим, что дошедшее от Овидия — один из самых масштабных поэтических корпусов античности.

К сожалению, в моей библиотеке интересных изданий Овидия нет. Относительную библиофильскую ценность представляет только эльзевировский трехтомник 1676 года. Но он настолько маленький и напечатан таким мелким шрифтом, что использовать его по назначению практически невозможно.

1. О творчестве Овидия в целом

Очень важная черта Овидия — его отношение к собратьям по перу. Никогда, нигде, ни в чем он не высказывает недоброжелательства по отношению к другим поэтам. В автобиографическом стихотворении («Скорбные элегии», IV, 10) он отмечает как важную часть своей жизни поэтические дружбы (в том числе и мимолетное знакомство, как с Вергилием, или отношения с поэтами, которых мы сегодня вряд ли отнесли бы к числу выдающихся). В этом он близок Ариосто, который в последней книге «Неистового Орландо» создал памятник своим многочисленным друзьям. Овидий превосходит фантазией и воображением всю античную литературу, Ариосто — всю новейшую; случайно ли, что эти две особенности характерны вместе и для одного, и для другого?

У Овидия очень ярко, на пределе чувствуются два полюса, напряжение между которыми создает поэзию: с одной стороны, это мощнейшая и властная поэтическая воля (как у любого античного поэта, она проявляется прежде всего в риторических формах), с другой — медиумичность, самоощущение орудия высших сил: «Есть бог в нас, и в нас разгорается огонь, когда он приводит нас в движение» («Фасты», VI, 5).

А. А. Блок писал о поэте: «Овидий принадлежит к тому несомненному и „святому” (Пушкин), что должно светить нам „зарей во всю ночь”». Он оставил весьма проницательную характеристику: «поэт Овидий. знал, очевидно, состояние превращения; иначе едва ли ему удалось бы написать свои пятнадцать книг Метаморфоз; но окружающие Овидия люди уже опустились на дно жизни: произведения Овидия были для них в лучшем случае предметом эстетической забавы, рядом красивых картинок, где их занимали сюжет, стиль и прочие постылые достоинства, но где самих себя они уже не узнавали».

Особенность Овидиева описания патетических ситуаций, прежде всего любовных, — непременный каламбур в самом, казалось бы, неподходящем месте. «Рога Минотавра не могли пронзить твое сердце, неблагодарный Тезей, — жалуется брошенная на острове Наксос Ариадна, и то, что она излагает свои претензии в письме, которое намерена отправить с необитаемого острова (таково риторическое задание Овидия), только подчеркивает искусственность ситуации, — они не могли пронзить твое сердце, потому что оно железное». Товарищи Актеона в «Метаморфозах», радуясь удачной травле оленя, зовут его и жалеют вслух, что его нет. Актеон хотел бы, чтобы его здесь не было; но он здесь. Алкиона, волнуясь за мужа, который отправился в морское странствие, просит у богов, чтобы ее муж был цел, чтобы вернулся, чтобы никого не предпочел ей, и поэт тут же замечает: только это последнее и могло быть исполнено из всех ее желаний.

Он певец человеческой души не в ее силе, а в ее слабости, даже, если быть точным, в ее слабостях. И в этом он, пожалуй, не знает себе равных во всей европейской поэзии.

2. Ранний период

Сначала немного — о самом заглавии Ars amatoria . Слово ars , как и греческое τέχνη, означает одновременно и ремесло, и искусство, и учебник; нужно большое хитроумие для перевода на какой-либо из этих языков пушкинского «Ремесло поставил я подножием искусству». Уже отмечали сходство названия с типичным заголовком риторического учебника Ars oratoria . Есть и структурные параллели: первая книга посвящена инструкциям, как найти девушку (это часть риторики, которая называется inventio — «нахождение», «изобретение»). Вторая — искусство удержания (здесь тоже есть риторический аналог — memoria , искусство удержания в памяти сочиненного материала).

Жан де Босшере. Иллюстраци к первому и второму томам
«Науки любви»

В «Любовных элегиях» Овидий сделал с римской любовной элегией то же, что Гейне с немецким романтизмом, — это было убийство тонким ядом иронии.

В Ars (III, 121–2, 125–8) Овидий высказывает решительное предпочтение современности: «Пусть древность доставляет удовольствие другим, а я поздравляю себя с тем, что родился сейчас: это время наилучшим образом приспособлено для моих нравов. Не потому, что исчезают горы, откуда добыт весь мрамор, и что насыпи отгоняют лазурные воды, но потому, что есть цивилизация (так мы переведем сложное слово cultus , где в корне нет города, — глагол, от которого оно происходит, означает возделывать (поле), затем — уважать , почитать , благоговейно относиться; можно было бы перевести утонченность ), и до наших дней не дожила сельская грубость — пережиток древних дедов». Парадоксальным образом похвалы эпохе Августа были в глазах Августа признаком нелояльности, едва ли не преступлением: он стремился к репутации восстановителя прежних нравов.

Читайте также:
Человек: сочинение

Страсть Пасифаи к быку описывается с тонкими психологическими подробностями: «К чему тебе, Пасифая, драгоценные одежды? Этот возлюбленный бесчувствен к богатствам. К чему тебе возиться с зеркалом, если ты домогаешься живущего в горах скота? Зачем, глупая, ты столько раз укладываешь уже причесанные волосы! Поверь уж наконец зеркалу: оно говорит тебе — ты не корова. Как бы ты хотела, глядя в зеркало, чтобы у тебя были рога! Если тебе по нраву Минос, не изменяй ему на стороне: а если хочешь обмануть мужа, обманывай с мужем. И вот? Оставив покои, царица стремглав несется в горные долины и рощи, как вакханка, ужаленная аонийским богом. Ах! Сколько раз, глядя на корову, ты говорила себе: „С чего именно она нравится моему господину? Взгляни только, как она резвится в зеленой траве! Не сомневаюсь, что она, глупая, считает себя красивой!” Она говорила это, и без вины приказывала изъять ее из стада и подвести под ярмо или принести в жертву у алтарей». Здесь мы видим классический овидиевский контраст: мифологическая ситуация, совершенно невозможная в жизни, оснащается столь же правдоподобными психологическими подробностями. Вообще же в отношении мифологии Овидий — постмодернист, отвечающий на модернистическую ее критику. Вот как на самом деле было то, чего не было и быть не могло.

Овидий в Хрониках Нюрнберга

Возьмем еще один отрывок из этой же поэмы. «Распоясанный разносчик придет к [. ] госпоже. Он разложит свои товары в твоем присутствии; она попросит тебя посмотреть, чтоб проверить твой вкус; затем поцелует, затем попросит купить. Она даст клятву, что удовольствуется этим на долгие годы, но вот сейчас ей нужно, и купить сейчас очень с руки. Если ты будешь ссылаться на то, что дома у тебя таких денег нет, она попросит заемное письмо; и ты пожалеешь, что умеешь писать». То, что идет дальше, воспроизвел впоследствии Гоголь (возможно, не прямо из Овидия, это «общее место» иронической римской поэзии): «Ну а что сказать о дне рождения — она рождается столько раз в год, сколько ей нужно?» Мы пропустили в переводе одно прилагательное, оставив квадратные скобки, поскольку у него нет полноценного русского аналога. Это emax — образование от глагола «покупать» с суффиксом, обозначающим интенсивность действия. Должно было бы быть «купучий», но официальная версия русского литературного языка такого слова не содержит. Приходится прибегать к описательным вариантам, типа «склонный к шопингу». Но сама по себе ситуация узнаваема; изображены наши современники, общество, в котором мы легко узнаем себя и своих. Даже чуть более продвинутое (в латыни вот специальное слово есть, а у нас нет). Блок это очень хорошо уловил — просто в Ars это заметнее, чем в «Метаморфозах». К ним мы сейчас и перейдем.

3. Зрелый период

Уникальность «Метаморфоз» как жанра сделала из них своеобразный фокус всей античной культуры. Две сотни сюжетов впитали целый пучок ранних влияний — и оказали решающее влияние на позднейшую культуру, не только на словесность, но и на музыку, живопись, скульптуру. Иногда мы забываем об овидиевском происхождении того или иного явления нашего индивидуального обихода: если бы не «Метаморфозы» (и Ars ), вряд ли человечество помнило бы об Икаре, хотя, когда мы обращаемся к нему, как правило, уже не думаем об Овидии.

Каламбуры Овидия — весьма многочисленные — в большинстве своем могут быть описаны несколькими простыми схемами. Одна из самых эффектных — одно и то же лицо в двух разных функциях по отношению к одному и тому же глаголу. «Зачем ты вынимаешь меня из меня же?» — спрашивает несчастный Маpсий у Аполлона, который сдирает с него кожу. Голод вдыхает себя в жилы Эрисихтона. Местра радуется, что у нее про нее же и спрашивают. Сон вытряхивает себя из себя. Другая любимая схема поэта, значительно более распространенная, — два разных дополнения одной функции к одному глаголу: конкретное и абстрактное. «Пользуйся нашими советами, а не колесницей», — говорит своему неразумному сыну Гелиос, а Зевс вышиб его одновременно и из колесницы, и из жизни. Кадм одновременно потерял и цвет лица, и самообладание. Он же вынужден избегать и родины, и отцовского гнева. «Омой вместе и голову, и преступление», — обращается Вакх к Мидасу, освобождая его от рокового подарка — свойства превращать в золото все, к чему он прикасается. Сцилла жалуется: «Мои слова, обращенные к тебе, Минос, уносят ветры — и они же — увы! — уносят вдаль твои корабли!»

В «Метаморфозах» есть один чисто риторический пассаж, где ораторское искусство используется не только как инструмент для посторонних ему целей, но совершенно прямо: спор Аякса и Улисса за доспехи Ахилла. Однако, как правило, риторический инструментарий служит целям психологии — в том числе и в рамках внутренних монологов. Сцилла, дочь мегарского царя Ниса, влюбленная в осаждающего родной город Миноса, переживает в «Метаморфозах» конфликт, который в трагедии П. Корнеля «Сид» станет визитной карточкой французского театра — конфликт между любовью и долгом. «Радоваться ли мне или горевать из-за многослезной войны, — сомневаюсь. Горько, что Минос — враг возлюбленной; но без войны он был бы мне вовсе незнаком. Однако он мог бы, взяв меня в заложницы, прекратить войну. Я была бы трижды счастлива, если бы могла перенестись на крыльях по воздуху и, очутившись в стане критского царя, сказала бы, кто я, и призналась в своем любовном огне! Я спросила бы, какого он хочет приданого? Лишь бы не требовал отцовскую крепость. Пусть пропадает пропадом вожделенный брак — не стать мне счастливой ценой предательства!» Но постепенно ее мысли меняются: Минос ведет справедливую войну, он кроток, а побежденным часто идет на пользу власть кроткого победителя. «Нет, пусть уж лучше он победит, не тратя времени и крови». Другая на моем месте уже давно поддалась бы столь сильной любви и с радостью погубила все, что ей препятствует». Сцилла срезает пурпурный волос с головы отца — это был талисман, делавший Мегары неприступными, — но своего не добивается: воспользовавшись плодами предательства, Минос не пожелал вознаградить предательницу: «О бесславие нашего века!»

. Возьмем Медею — одну из любимых героинь Овидия, который разделял в этом отношении пристрастия поздней античности, явно предпочитавшей Еврипида остальным великим трагикам. Внутренний монолог содержит аргументацию такого рода: конечно, помочь чужеземцу — предательство отца, однако отец суров, и предательство родины, но родина — страна варварская. Ясон у Еврипида, софист и циник, мог уговаривать свою Медею подобным образом — на сцене театра Диониса это были следы афинского воздуха, с приметами конкретного места и конкретного времени, однако чтобы сама Медея уговаривала — и уговорила — себя столь рациональными доводами?

Читайте также:
Грин А. С.: сочинение

Метаморфозы. Медея возвращает молодость отцу Ясона Эсону. Офорт, 1767 год

Плутарх в начале жизнеописания Перикла рассказывает такой анекдот: «Говорят, что однажды Цезарь увидал в Риме, как какие-то богатые иностранцы носили за пазухой щенят и маленьких обезьян и ласкали их. Он спросил их, разве у них женщины не родят детей? Этими словами, вполне достойными правителя, он дал наставление тем, которые тратят на животных присущую нам от природы потребность в любви и нежность, тогда как она должна принадлежать людям». Овидий отметил такую любовь и нежность — но адресатом сделал мифологических чудовищ: Язон гладит подгрудки огнедышащих быков, Медея — шеи запряженных в колесницу драконов.

. В «Метаморфозах» Овидий пишет о том, как раб царя Мидаса, видевший длинные уши своего господина, не смог ни умолчать об этом, ни сообщить кому-либо из людей. Он вговорил эту тайну в разрытую землю, и выросший на месте засыпанной ямы тростник своим шелестом разгласил запретное. Из этого тростника Овидий и сделал свою цевницу.

4. Поздний период

Андре Шенье — который в значительно более суровых обстоятельствах сам проявил много больше мужества, чем Овидий, и преследовал торжествующих революционеров ямбическими стихами в духе Архилоха, — упрекал автора «Скорбных элегий» в малодушии:

Ты ранен больше всех, но ты скрываешь рану.
Насмешкою ты б мог ответствовать тирану,
Иль архилохов гнев губительный яви
И мстительный свой ямб омой в его крови!
Не властный над тобой, он все же устрашает,
И ненависть твоя лишь жалобу внушает.
Достойный бед своих, не можешь ни молчать,
Ни отомстить ему, ни жизнь свою скончать!

Однако не все поэты судили так сурово. Пушкин, которому никак не откажешь в мужестве, был намного более снисходительным.

5. Итог

Во времена Овидия никому бы и в голову не пришло требовать от поэта непременных возвышенных чувств, обязательной оригинальности, непосредственности и искренности в описаниях страстей и подлинности переживаний. Эти требования вообще достаточно долго не предъявлялись поэзии — и, если мы иначе смотрим на более ранние произведения и находим в них то, чего мы ищем, это еще не значит, что предмет поиска был всегда один и тот же. (Правда, от латинской поэзии в таком случае останется один только Катулл, для разнообразия оттененный вполне искренней и непосредственной Марциаловой злобой.) Напротив, и непосредственные чувства, и тематическая оригинальность, и «свежие образы» скорее показались бы в древности дурным тоном, поскольку поэтическая задача вообще трудная задача, в ее трудности заключается сама возможность ее решения, и поэтому должны быть строгие жанровые, метрические и многие иные рамки: в их соблюдении только и может сказаться истинное достоинство, в то время как неспособный проявить его на заданном поприще, играя по общепринятым правилам, будет, конечно, стремиться к творческому эксперименту. Непосредственных чувств нет ни у кого из великих римских поэтов: их интересовала не мутная вода непросветленной страсти, но ароматное, выдержанное вино страсти умудренной, просветленной долгим жизненным опытом и аскезой продолжительного молчания, выведенной на свет не ранее, чем придет тому срок, чем она достигнет должной зрелости и окажется достойной человеческого внимания. Крик радости и боли — еще не поэзия.

Овидию было дано уловить и выразить — независимо, а во многом и против своей воли — букет мелких человеческих слабостей, зависти, ревности и измены, рациональность поведения, которая пришла на смену древней героической цельности, невозможность выдерживать прежнюю высоту и веселый отказ от нее ради достижений менее героических и более обыденных, нежели те, которые римляне чувствовали своим национальным (при всей условности этого понятия) заданием. У Овидия был мягкий характер, несвойственный римлянину; таким же мягким и пластичным был его поэтический дар.

Чувствующие подлинность его предмета собратья по цеху по достоинству оценили его — в то время как многие предвзято настроенные филологи и критики, искавшие того, чего Овидий дать не мог ни в коем случае, и упускавшие из виду подлинные его достоинства в силу своих профессиональных «очков», отнеслись к автору «Метаморфоз» со строгостью, которой этот самый крупный специалист по мелким человеческим слабостям вовсе не заслужил.

Публий Овидий Назон

Воображаемый портрет Овидия (1632)

Пу́блий Ови́дий Назо́н, кратко Ови́дий (лат. Publius Ovidius Naso ; 43 год до н. э. — 17 год н. э.) — римский поэт, прославившийся эротическими стихами на мифологические темы. Произведения Овидия отличают неуемная фантазия, полушутливый тон и исключительное мастерство стихосложения. По неясным причинам был сослан из Рима в западное Причерноморье, где провел последние восемь лет своей жизни. Оказал огромное влияние на европейскую литературу, в том числе на Пушкина, в 1821 г. посвятившего ему обширное послание в стихах.

Содержание

  • 1 Биография
  • 2 Творчество
    • 2.1 «Наука любви»
  • 3 Ссылка
    • 3.1 «Скорби»
    • 3.2 «Метаморфозы» и «Фасты»
    • 3.3 «Ibis» и «Halieutica»
  • 4 Утерянные произведения
  • 5 Наследие
  • 6 Ссылки
  • 7 Комментарии читателей:

Биография

Овидий родился 20 марта 43 г. до н. э. (711 г. по основании Рима) в г. Сульмоне , в стране пелигнов , небольшого народа сабелльского племени, обитавшего к востоку от Лациума , в гористой части Средней Италии. Место и время своего рождения Овидий с точностью определяет в своей автобиографии (Trist., IV, 10). Род его издавна принадлежал к всадническому сословию; отец поэта был человеком состоятельным и дал своим сыновьям блестящее образование. Посещая в Риме школы знаменитых учителей, Овидий не чувствовал никакого влечения к ораторскому искусству, а с самых ранних лет обнаруживал страсть к поэзии: из-под его пера невольно выходили стихи и в то время, когда ему нужно было писать прозой. По желанию отца Овидий вступил на государственную службу, но, прошедши лишь нисколько низших должностей, отказался от неё, предпочитая всему занятия поэзией. Рано, также по желанию отца, женившись, он скоро должен был развестись с своей женой; неудачно и непродолжительно было его и второе супружество, и только третья жена его, из рода Фабиев, осталась с ним связанной навсегда. Вероятно, она и подарила его дочерью Периллой, которая также писала стихи (Trist., III, 7, 11). Дополнив свое образование путешествием в Афины, Малую Азию и Сицилию и выступив на литературном поприще, Овидий сразу был замечен публикой и снискал дружбу выдающихся поэтов, например Горация и Проперция . Сам Овидий сожалеет, что ранняя смерть Тибулла помешала развитию между ними близких отношений и что Виргилия (который обыкновенно не жил в Риме) ему удалось только видеть.

Читайте также:
Блок: сочинение

В 8 году нашей эры Август по неясной причине сослал Овидия в город Томы . На девятом году ссылки Овидий скончался.

Творчество

Первыми литературными опытами Овидия, за исключением тех, которые он, по его собственным словам, предавал огню «для исправления», были « Героиды » (Heroides) и любовные элегии . Яркость поэтического дарования Овидия высказывается и в «Героидах», но наибольшее внимание римского общества он обратил на себя любовными элегиями, вышедшими, под заглавием «Amores», сначала в пяти книгах, но впоследствии, по исключению многих произведений самим поэтом, составившими три дошедшие до нас книги из 49 стихотворений. Эти любовные эллегии, содержание которых в той или другой степени несомненно основывается на любовных приключениях, пережитых поэтом лично, связаны с вымышленным именем его подруги, Коринны, которое и прогремело на весь Рим, как об этом заявляет сам поэт (totam cantata per Urbem Corinna). В этих более или менее сладострастных произведениях Овидию удалось проявить в полной силе яркое дарование, уже тогда, то есть в очень молодые годы его жизни, сделавшее его имя громким и популярным. Оканчивая последнюю из этих элегий, он воображает себя столько же прославившим свой народ пелигнов, сколько Мантуя обязана своей славой Виргилию , а Верона — Катуллу . Бесспорно, поэтического дарования, свободного, непринужденного, блистающего остроумием, естественностью и меткостью выражения, в этих элегиях очень много, как много и версификаторского таланта, для которого, по-видимому, не существовало никаких метрических трудностей; но все-таки поэт, выпустив в свет свои «Amores», не имел достаточного основания ставить себя на одну доску не только с Вергилием, но и с Катуллом. Он не превзошёл здесь ни Тибулла, ни Проперция , у которых, как и у самого Катулла , он делает даже не мало дословных или почти дословных заимствований (см. Zingerle, «Ovidius und sein Verhaltniss zu den Vorgangern und gleichzeitigen Romischeu Dichtern», Инсбрукк, 1869 — 71).

«Наука любви»

Не менее шума наделало в свое время и то произведение Овидия, о приготовлении которого он возвещал своим читателям ещё в 18-й элегии II книги и которое в рукописях и изданиях Овидия носит заглавие «Ars amatoria» («Любовная наука», «Наука любви»), а в сочинениях самого поэта — просто «Ars». Это — дидактическая поэма в трёх книгах, написанная, как и почти все сочинения Овидия, элегическим размером и заключающая в себе наставления, сначала для мужчин, какими средствами можно приобретать и сохранять за собой женскую любовь (1 и 2 книги), а потом для женщин, как они могут привлекать к себе мужчин и сохранять их привязанность. Сочинение это, отличающееся во многих случаях крайней нескромностью содержания — нескромностью, плохо оправдываемой заявлением будто он писал эти наставления лишь для публичных женщин, solis meretricibus (Trist., II, 303), — в литературном отношении превосходно и обличает собой полную зрелость таланта и руку мастера, которая умеет отделать каждую подробность и не устает рисовать одну картину за другой, с блеском, твердостью и самообладанием. Написано это произведение во 2 — 1 гг. до н. э., когда поэту было 41 — 42 года от роду. Одновременно с «Наукой любви» появилось к тому же разряду относящееся сочинение Овидия, от которого до нас дошёл лишь отрывок в 100 стихов и которое носит в изданиях заглавие «Medicamina faciei». На это сочинение, как на готовое, указывает женщинам Овидий в III книге «Науки любви» (ст. 205), называя его « Medicamina formae» («Средства для красоты») и прибавляя, что оно хотя и не велико по объёму, но велико по старанию, с каким написано (parvus, sed cura grande, libellus, opus). В дошедшем отрывке рассматриваются средства, относящиеся к уходу за лицом. Bcкоpе после «Науки любви» Овидий издал «Лекарства от любви» («Remedia amoris») — поэму в одной книге, где он, не отказываясь и на будущее время от своей службы Амуру, хочет облегчить положение тех, кому любовь в тягость и которые желали бы от неё избавиться. Он исполняет и эту задачу рукой опытного поэта, но, сравнительно с «Наукой любви», «Remedia amoris» представляют скорее понижение таланта, не обнаруживающего здесь того богатства фантазии, той непринужденности в образах и даже той живости изложения, какими блистает «Ars amatoria». В направлении, которого Овидий до сих пор держался, ему дальше идти было некуда, и он стал искать других сюжетов. Мы видим его вскоре за разработкой мифологических и религиозных преданий, результатом которой были два его капитальных сочинения: «Метаморфозы» и «Фасты».

Ссылка

Но прежде, чем он успел эти ценные труды довести до конца, его постиг внешний удар, коренным образом изменивший его судьбу. Осенью 9 г. Овидий неожиданно был отправлен Августом в ссылку на берега Чёрного моря, в дикую страну гетов и сарматов, и поселен в городе Томах (сейчас Констанция , в Румынии). Ближайшая причина столь сурового распоряжения Августа по отношению к лицу, бывшему, по связям своей жены, близким к дому императора, нам не известна. Сам Овидий неопределенно называет её словом error (ошибкой), отказываясь сказать, в чём эта ошибка состояла (Trist., II. 207: Perdiderint cum me duo crimina, carmen et error: Alterius facti culpa silenda mihi est), и заявляя, что это значило бы растравлять раны цезаря. Вина его была, очевидно, слишком интимного характера и связана с нанесением ущерба или чести, или достоинству, или спокойствию императорского дома; но все предположения ученых, с давних пор старавшихся разгадать эту загадку, оказываются в данном случае произвольными. Единственный луч света на эту темную историю проливает заявление Овидия (Trist. II, 5, 49), что он был невольным зрителем какого-то преступления и грех его состоял в том, что у него были глаза. Другая причина опалы, отдаленная, но может быть более существенная, прямо указывается самим поэтом: это — его «глупая наука», то есть «Ars amatoria» (Ex Pont. II, 9, 73; 11, 10, 15), из-за которой его обвиняли как «учителя грязного прелюбодеяния». В одном из своих писем с Понта (IV, 13, 41 — 42) он признается, что первой причиной его ссылки послужили именно его «стихи» (nоcuerunt carmina quondam, Primaque tam miserae causa fuere fugae).

«Скорби»

Ссылка на берега Чёрного моря подала повод к целому ряду произведений, вызванных исключительно новым положением поэта. Свидетельствуя о неиссякаемой силе таланта Овидия, они носят совсем другой колорит и представляют нам Овидия совсем в другом настроении, чем до постигшей его катастрофы. Ближайшим результатом этой катастрофы были его «Скорбные Элегии» или просто «Скорби» (Tristia), которые он начал писать ещё в дороге и продолжать писать на месте ссылки в течение трёх лет, изображая свое горестное положение, жалуясь на судьбу и стараясь склонить Августа к помилованию. Элегии эти, вполне отвечающие своему заглавию, вышли в пяти книгах и обращены в основном к жене, некоторые — к дочери и друзьям, а одна из них, самая большая, составляющая вторую книгу — к Августу. Эта последняя очень интересна не только отношением, в какое поэт ставить себя к личности императора, выставляя его величие и подвиги и униженно прося прощения своим прегрешениям, но и заявляющем, что его нравы совсем не так дурны, как об этом можно думать, судя по содержанию его стихотворений: напротив, жизнь его целомудренна, а шаловлива только его муза — заявление, которое впоследствии делал и Марциал, в оправдание чудовищно-грязного содержания многих из своих эпиграмм. В этой же элегии приводится целый ряд поэтов греческих и римских, на которых сладострастное содержание их стихотворений не навлекало никакой кары; указывается также на римские мимические представления, крайняя непристойность которых действительно служила школой разврата для всей массы населения. За «Скорбными элегиями» следовали «Понтийские письма» (Ex Ponto), в четырёх книгах. Содержание этих адресованных разным лицам писем в сущности тоже, что и элегий, с той только разницею, что сравнительно с последними «Письма» обнаруживают заметное падение таланта поэта. Это чувствовалось и самим Овидием, который откровенно признается (I, 5, 15), что, перечитывая, он стыдится написанного и объясняет слабость своих стихов тем, что призываемая им муза не хочет идти к грубым гетам; исправлять же написанное — прибавляет он — у него не хватает сил, так как для его больной души тяжело всякое напряжение. Цитата из Писем часто используется авторами как просьба к читателю о снисходительности. Тяжесть положения отразилась, очевидно, на свободе духа поэта; постоянно чувствуемый гнет неблагоприятной обстановки все более и более стеснял полет его фантазии. Отсюда утомительная монотонность, которая, в соединении с минорным тоном производит в конце концов тягостное впечатление — впечатление гибели первостепенного таланта, поставленного в жалкие и неестественные условия и теряющего свое могущество даже в языке и стихосложении. Однако, с берегов Чёрного моря пришли в Рим два произведения Овидия, свидетельствующие о том, что таланту Овидия были под силу и предметы, обработка которых требовала продолжительного и серьёзного изучения.

Читайте также:
Твен: сочинение

«Метаморфозы» и «Фасты»

Первым из таких произведений были «Метаморфозы» («Превращения»), огромный поэтический труд в 15 книгах, заключающий в себе изложение относящихся к превращениям мифов, греческих и римских, начиная с хаотического состояния вселенной до превращения Юлия Цезаря в звезду. Этот высокий по поэтическому достоинству труд был начат и, можно сказать, окончен Овидием ещё в Риме, но не был издан по причине внезапного отъезда. Мало того: поэт, перед отправлением в ссылку, сжег, с горя или в сердцах, даже самую рукопись, с которой, к счастью, было уже сделано несколько списков. Сохранившиеся в Риме списки дали Овидию возможность пересмотреть и дополнить в Томах это крупное произведение, которое таким образом и было издано. «Метаморфозы» — самый капитальный труд Овидия, в котором богатое содержание, доставленное поэту главным образом греческими мифами, обработано с такой силой неистощимой фантазии, с такой свежестью красок, с такой легкостью перехода от одного предмета к другому, не говоря о блеске стиха и поэтических оборотов, что нельзя не признать во всей этой работе истинного торжества таланта, вызывающего изумление. Недаром это произведение всегда много читалось и с давних пор переводилось на другие языки, начиная с греч. перевода, сделанного Максимом Планудом в XIV веке. Даже у нас есть немало переводов (как прозаических, так и стихотворных); четыре из них появились в свет в течение семидесятых и восьмидесятых годов XIX века.

Другое серьёзное и также крупное не только по объёму, но и по значению произведение Овидия представляют «Фасты» (Fasti) — календарь, содержащий в себе объяснение праздников или священных дней Рима. Эта ученая поэма, дающая много данных и объяснений, относящихся к римскому культу и потому служащая важным источником для изучения римской религии, дошла до нас лишь в 6 книгах, обнимающих первое полугодие. Это — те книги, который Овидию удалось написать и обработать в Риме. Продолжать эту работу в ссылке он не мог по недостатку источников, хотя не подлежит сомнению, что написанное в Риме он подверг в Томах некоторой переделке: на это ясно указывает занесение туда фактов, совершившихся уже по изгнании поэта и даже по смерти Августа, как напр. триумф Германика, относящийся к 16 г. В поэтическом и литературном отношении «Фасты» далеко уступают «Метаморфозам», что легко объясняется сухостью сюжета, из которого только Овидий мог сделать поэтическое произведение; в стихе чувствуется рука мастера, знакомая нам по другим произведениям даровитого поэта.

«Ibis» и «Halieutica»

Есть в числе дошедших до нас сочинений Овидия ещё два, которые всецело относятся ко времени ссылки поэта и стоят, каждое, особняком от других. Одно из них,«Ibis» (известное название египетской птицы , которую римляне считали нечистой), — сатира или пасквиль на врага, который после ссылки Овидия преследовал его память в Риме, стараясь вооружить против изгнанника и жену его. Овидий посылает этому врагу бесчисленное множество проклятий и грозит ему разоблачением его имени в другом сочинении, которое он напишет уже не элегическим размером, а ямбическим , то есть со всею эпиграмматической едкостью. Название и форму сочинения Овидий заимствовал у александрийского поэта Калдимаха, написавшего нечто подобное на Аполлония Родосского. Другое сочинение, не имеющее связи с остальными, есть дидактическая поэма о рыболовстве и носит заглавие «Halieutica». От него мы имеем только отрывок, в котором перечисляются рыбы Чёрного моря и указываются их свойства. Это сочинение, на которое, по специальности его сюжета, ссылается Плиний в своей «Естественной истории» (XXXII, 5), не представляет в литературном отношении ничего замечательного.

Утерянные произведения

Для нас было бы несравненно интереснее, если бы вместо этих двух маловажных произведений, до нас дошла трагедия Овидия, под заглавием «Медея», которая хотя и была произведением юности поэта, но считалась в римской литературе одним из лучших образцов этого литературного вида. На ней с удовольствием останавливается Квинтилиан (X, 1, 98), о ней упоминает и Тацит в «Разговоре об ораторах» (гл. 12). Не дошло до нас и ещё нескольких сочинений, писанных частью в Риме, частью в Томах и в числе последних — панегирик Августу, писанный на гетском языке, о чём извещает в одном из своих понтийских писем (IV, 13, 19 и сл.) сам Овидий, все ещё не теряя надежды на облегчение своей участи, если не на полное помилование. Но этим надеждам сбыться не было суждено. Не только Август, но и Тиберий, к которому он также обращался с мольбами, не возвратил его из ссылки: несчастный поэт скончался в Томах в 17 г. и погребен в окрестностях города.

Читайте также:
Высоцкий: сочинение

Наследие

Овидий был последний из знаменитых поэтов Августова века, со смертью которого окончился золотой век римской поэзии. Злоупотребление талантом в период его наибольшего развития лишило его права стоять наряду с Виргилием и Горацием, но ключом бившее в нём поэтическое дарование и виртуозность его стихотворной техники делали его любимцем не только между современниками, но и во все время Римской империи. Бесспорно, Овидию как поэту должно быть отведено одно из самых видных мест в римской литературе. Его «Метаморфозы» и «Фасты» до сих пор читаются в школах, как произведение образцового по языку и стихосложению латинского писателя.

Ссылки

  • Публий Овидий Назон в библиотеке Максима Мошкова

В статье использованы материалы из Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона (1890—1907).

Это заготовка статьи о человеке. Вы можете помочь проекту, исправив и дополнив её.
Это примечание по возможности следует заменить более точным.

bg:Овидий bs:Ovidije ca:Ovidi cs:Publius Ovidius Naso cy:Ofydd da:Publius Ovidius Naso de:Ovid en:Ovid eo:Ovidio es:Ovidio et:Ovidius eu:Publio Ovidio fi:Ovidius fr:Ovide ga:Óivid gl:Ovidio he:אובידיוס hr:Ovidije hu:Publius Ovidius Naso is:Ovidius it:Publio Ovidio Nasone ja:オウィディウス ko:오비디우스 la:Publius Ovidius Naso lt:Ovidijus nl:Ovidius nn:Ovid no:Ovid pl:Owidiusz pt:Ovídio ro:Publius Ovidius Naso sk:Publius Ovidius Naso sr:Овидије sv:Ovidius uk:Публій Овідій Назон zh:奧維德

Выделить Публий Овидий Назон и найти в:

ОВИДИЙ, ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН

ОВИДИЙ, ПУБЛИЙ ОВИДИЙ НАЗОН (Publius Ovidius Naso) (43 до н.э. – 17 или 18 н.э.), римский поэт, оказавший сильнейшее воздействие на европейскую литературу от Средних веков до наших дней. Овидий родился в г.Сульмон в Апеннинах (ныне Сульмона, примерно 140 км к востоку от Рима), в богатой провинциальной семье. Овидий с братом, который был на год старше, вместе учились в Риме. Смерть брата, постигшая его в возрасте двадцати лет, произвела на Овидия сильнейшее впечатление. Овидий проявил незаурядные способности в области риторики и занялся было политикой, однако страсть к стихам одержала верх, и вскоре Овидий стал членом кружка аристократа Марка Валерия Мессалы. Вергилия ему довелось увидеть лишь однажды, он присутствовал на чтении Горацием его стихов, был знаком с Проперцием и Тибуллом и многими другими поэтами. Завершив свое образование в Афинах, Овидий совершил путешествие по восточному Средиземноморью, в котором его сопровождал поэт Эмилий Макр, а затем, проведя несколько месяцев на Сицилии, вернулся в Рим, где вошел в высокосветское общество. Два первых брака Овидия закончились разводом (вероятно, во втором у него родилась дочь), третий не смогло разрушить даже изгнание.

В 8 н.э. император Август внезапно отправил поэта в ссылку в Томы (совр. Констанца). Для изгнания было две причины – «оскорбление и ошибка». Оскорбление, несомненно, следует усматривать в аморальном легкомыслии написанной Овидием поэмы Искусство любви (Ars amatoria). Эта тщательно отделанная безделка появилась примерно восемью годами ранее, что по несчастью совпало со скандалом, разразившимся из-за супружеской неверности дочери императора Юлии. Однако гнев Августа (который уже давно вел борьбу с распущенностью) разразился лишь теперь, когда в подобную историю оказалась вовлечена дочь Юлии, Юлия Младшая. В чем состояла «ошибка» поэта, остается загадкой. Здесь Овидий ограничивается лишь намеком. Он случайно оказался свидетелем чего-то недозволенного (и, вероятно, об этом не донес). Одни исследователи (их большинство) полагают, что Овидий играл роль доверенного лица в любовной связи Юлии, другие считают, что он был в курсе династических интриг с целью лишить Тиберия, сына императрицы Ливии от предыдущего брака, прав престолонаследника.

Овидий находился на острове Эльба, когда обрушилась беда. Если какой-то суд и имел место, то проводился он в тайне. Имущество поэта не было конфисковано, и его горячо любимая супруга против воли осталась в Риме, чтобы хлопотать о помиловании. Вера в преданность жены и постепенно угасавшие надежды на императорскую милость служили Овидию единственным утешением в Томах, захудалом укреплении, основанном греками на рубежах варварского мира. После смерти Августа, последовавшей в 14, надежды Овидия вновь ненадолго ожили, однако никакого отклика у преемника императора, Тиберия, к племяннику и приемному сыну которого Германику он обращался с ходатайством, поэт не нашел. Намереваясь посвятить последнему свои Фасты, Овидий даже принялся приводить поэму в порядок. Под конец жизни Овидий смирился с судьбой.

Любовная поэзия.

За исключением Метаморфоз и Галиевтики (фрагментарный и, возможно, подложный трактат о морском рыболовстве), написанных гекзаметром, все остальные произведения Овидия сложены элегическим дистихом, представляющим собой чередование строки гекзаметра и пентаметра. Эти стихи изящны и даже блестящи, хотя в целом производят несколько монотонное впечатление. Данный размер великолепно подходит как для шуток, так и для любовных переживаний, способен он и к передаче риторически форсированных чувств. Любовные элегии (Amores) первоначально вышли в пяти книгах, но ок. 1 до н.э. Овидий переиздал их в трех книгах, и именно в этом виде они дошли до нас. Основная часть этих стихотворений посвящена любви. В соответствии с римской традицией, эти стихи развивают или варьируют сюжетные ходы новой греческой комедии и ее латинских продолжателей (Плавта, Теренция и др.). Большинство исследователей полагают, что Коринна – вымышленный персонаж. Героини (Heroides) представляют собой жалобы мифических героинь на покинувших их или изменивших им возлюбленных. Здесь обнаруживаются черты сходства с некоторыми монологами греческой трагедии, а также влияние римских риторических школ. Изобретательность в игре оттенками и аллюзиями, по-видимому, ценилась римской аудиторией. Первые пятнадцать стихотворений Героинь появились к 1 до н.э. Стилистические особенности последних шести указывают на их более позднее происхождение. Эти последние шесть элегий соединены попарно: ответ героини приложен к посланию героя. Они нисколько не уступают более ранним посланиям, а возникающие внутри пары коллизии делают их еще интереснее. Средства для ухода за женским лицом (Medicamina faciei femineae), стихотворный учебник косметики, вероятно, задумывался писавшим о любви автором как пародия на распространившийся в ту пору жанр поэтических трактатов на любую тему. Вскоре за Героинями была создана поэма Искусство любви (Ars amatoria) в трех песнях. Поэма представляет собой настоящую комедию нравов в форме составленного Учителем любви руководства по ухаживанию, где рассказано о том, как отыскать любовницу и как ее удержать, а также даются аналогичные советы девушкам. Поскольку здесь имелись в виду исключительно дамы полусвета, впоследствии Овидий мог ссылаться на то формально оправдывающее его обстоятельство, что он отнюдь не поощрял супружеской неверности. Искусство любви с дополняющим его Лекарством от любви (Remedia amoris) является самым блестящим, а также наиболее прославленным в Новое время творением Овидия.

Читайте также:
Гамсун: сочинение

Метаморфозы и Фасты.

Шедевром Овидия стала поэма Метаморфозы, написанная гекзаметром, традиционным размером эпической поэзии. В 15 песнях Метаморфоз (Metamorphoses) повествуется о различного рода мифических превращениях, начиная с создания мира из хаоса и вплоть до апофеоза Юлия Цезаря, душа которого, согласно распространенному поверью, переселилась в комету, появление которой совпало с погребальными играми в его честь. Поскольку метаморфозы так или иначе входят в большинство греческих мифов, поэма превратилась в свод греческой мифологии, а в последней своей трети она излагает греческие и римские исторические легенды. В самом начале автор обещает соблюдать хронологический порядок и по мере возможности держит слово. Отдельные истории соединяются друг с другом хитроумными переходами, т.ч. складывается образ единого мира фантазии, подчиненного собственной логике воображения. Сознавая, что однообразия следует избегать любой ценой, Овидий свободно меняет интонацию и способ изложения. Мы встречаемся здесь с романтикой и фарсом, величием и ужасом, приподнятостью чувств и жутью, риторическими пассажами и полемикой, интересом к старине и патриотизмом.

До своего изгнания Овидий завершил Метаморфозы, но не успел их отредактировать. Он написал также поэму Фасты (Fasti) в 6 песнях, посвященную римским древностям и легендам, связанным с датами римского календаря (поэма охватывает месяцы с января по июнь), который незадолго до этого был реформирован Юлием Цезарем и с пояснениями выставлен во многих местах. Возможно, важность Фастов как источника по римским религиозным обычаям преувеличивается, поскольку эти сведения в основном содержатся и в других источниках, однако нет сомнения в том, что под поэтическим пером этот довольно-таки сухой предмет становится живым и привлекательным. Фасты, как и Метаморфозы, в значительной степени проникнуты духом александрийского ученого и поэта 3 в. до н.э. Каллимаха.

Произведения, написанные в ссылке.

В изгнании Овидий написал Скорбные элегии (Tristia) и Письма с Понта (Ex Ponto libri).Он рисует подробную и живую картину своих бед, но лишь краешком глаза позволяет нам взглянуть на жизнь и обычаи обитателей этой пограничной крепости. Эти книги написаны главным образом для того, чтобы напомнить о судьбе их автора и вызвать к нему общее сочувствие, что могло бы способствовать его возвращению. Поэтому в Скорбных элегиях и Письмах с Понта постоянно варьируется одна и та же тема, куда подчас вплетается лесть императору. Вторая книга Скорбных элегий не столь подобострастна: вся она является длинной апологией, более проникновенной, чем ловкой, тех поступков, которые могли послужить причиной изгнания. Поэма Ибис (Ibis) – поношение какого-то недруга поэта в Риме. Кто это, столь же неясно, как и в случае Коринны. Первую часть проклятия отличает красноречие, вторая уснащена сложными мифологическими аллюзиями. Среди утраченных произведений наиболее примечательна трагедия Медея, которую превозносили Квинтилиан и Тацит.

Влияние.

Мало кто из поэтов сравнится с Овидием по влиянию на потомков. Мода на Овидия впервые возникла в ходе Возрождения 11–12 вв., в эпоху, которую окрестили Aetas Ovidiana («веком Овидия»). Поэты, выходившие из школ при соборах, подражали Овидию и в придворных поэмах, посвященных прекрасным дамам, и в поэтических посланиях друзьям, но также и в стихотворных переложениях Библии. К примеру, он был любимым поэтом плодовитого Бальдерика (1046–1130), настоятеля Бургульского монастыря, а также бродячих студентов и менестрелей 12 в. Кое-кто прибегал к хитроумнейшим ходам, чтобы навязать Овидию высоконравственные цели, и благодатным полем для столь близких Средневековью аллегорических истолкований оказались прежде всего Метаморфозы. Однако подчас воодушевление заходило слишком далеко, и в числе еретиков, восходивших в Париже на костер, были и такие, кто утверждал, что «Господь вещал через Овидия точно так же, как и через Августина». Лишь на Вергилия Данте ссылается чаще, чем на Овидия, и он же – самый упоминаемый автор у Чосера, имевшего рукопись Метаморфоз, которые были незаменимым источником сведений по мифологии до тех пор, пока Боккаччо и другие авторы не составили компиляции по мифологии. В эпоху Возрождения Овидий вновь вошел в моду. Петрарка и Боккаччо просто напоены им, так же как и Монтень, и поэты Плеяды во Франции, и великие писатели Испании и Португалии. Шекспир, знакомый с Метаморфозами по стихотворному английскому переводу Артура Голдинга, много заимствовал отсюда, в частности излагая историю Пирама и Фисбы, вставленную в Сон в летнюю ночь, и сочиняя заклинания Просперо в Буре. Самодостаточный элегический дистих Овидия повлиял на завершенное А.Попом развитие английского героического дистиха, в первую очередь, быть может, благодаря сделанному Кристофером Марло точному, строка в строку, переводу Любовных элегий (1597). Мильтон также многим обязан Овидию, в особенности в своих описаниях (ср. Нарцисс в Метаморфозах III 413–436 и Ева в Потерянном Рае IV 457–469).

После Мильтона и Мольера, после перевода Метаморфоз, вышедшего в 1717 (Драйден и др.), интерес к Овидию начал угасать. Романы доставляли читателю более занимательные сюжеты, по вопросам мифологии куда легче было обратиться к справочнику, и даже в области эротики появились более возбуждающие сочинения. Пуритане осуждали Овидия за безнравственность, романтикам не нравилась его жизненная позиция. Овидий уступил место Вергилию, потом на смену латинским авторам пришли греческие, и, наконец, предпочтение было отдано современной литературе.

Овидий. Любовные элегии. Метаморфозы. Скорбные элегии. М., 1983
Моисеева Н.М. Осень Овидия Назона. Историческая повесть. М., 1983
Подосинов А.В. Произведения Овидия как источник по истории Восточной Европы и Закавказья. М., 1985
Сергеев А.И. Открытое небо: из жизни Овидия. СПб, 1992
Раисмайр К. Последний мир: роман об Овидии с Овидиевым репертуаром. М., 1993
Публий Овидий Назон. Собрание сочинений, тт. 1–2. СПб, 1994

Публий Овидий Назон — Наука любви

Творчество

Первыми литературными опытами Овидия, за исключением тех, которые он, по его собственным словам, предавал огню «для исправления», были «Героиды»

(Heroides) и любовные элегии. Яркость поэтического дарования Овидия высказывается и в «Героидах», но наибольшее внимание римского общества он обратил на себя любовными элегиями, вышедшими, под заглавием
«Amores»
, сначала в пяти книгах, но впоследствии, по исключении многих произведений самим поэтом, составившими три дошедшие до нас книги из 49 стихотворений. Эти любовные элегии, содержание которых в той или другой степени, возможно, основывается на любовных приключениях, пережитых поэтом лично, связаны с вымышленным именем его подруги, Коринны, которое и прогремело на весь Рим, как об этом заявляет сам поэт (totam cantata per Urbem Corinna). В этой довольно распространенной в римской литературе форме, уже имевшей своих классиков, Овидию удалось проявить в полной силе яркое дарование, сразу сделавшее его имя громким и популярным. Оканчивая последнюю из этих элегий, он изображает себя столь же прославившим свой народ пелигнов, сколько Мантуя обязана своей славой Вергилию, а Верона — Катуллу. Бесспорно, поэтического дарования, свободного, непринужденного, блистающего остроумием и меткостью выражения, в этих элегиях очень много, как много точных жизненных наблюдений, внимания к деталям и версификаторского таланта, для которого, по-видимому, не существовало никаких метрических трудностей. Несмотря на это, большая часть творческого пути Овидия лежала впереди.

Читайте также:
Бунин: сочинение

«Наука любви»

Не меньший резонанс вызвало и следующее произведение поэта, о приготовлении которого он возвещал своим читателям ещё в 18-й элегии II книги и которое в рукописях и изданиях Овидия носит заглавие «Ars amatoria»

(
«Любовная наука», «Наука любви»
), а в сочинениях самого поэта — просто «Ars». Это — дидактическая поэма в трёх книгах, написанная, как и почти все сочинения Овидия, элегическим размером и заключающая в себе наставления, сначала для мужчин, какими средствами можно приобретать и сохранять за собой женскую любовь (1 и 2 книги), а потом для женщин, как они могут привлекать к себе мужчин и сохранять их привязанность. Сочинение это, отличающееся в иных случаях известной нескромностью содержания — которую автор вынужден был оправдывать перед официальной моралью тем предлогом, что писал свои наставления для вольноотпущениц и живших в Риме чужестранок, на которых требования о строгости поведения не распространялись (Trist., II, 303), — в литературном отношении превосходно и обличает собой полную зрелость таланта и руку мастера, который умеет отделять каждую подробность и не устаёт рисовать одну картину за другой, с блеском, твёрдостью и самообладанием. Написано это произведение во — гг. до н. э., когда поэту было 41 — 42 года от роду.

Одновременно с «Наукой любви» появилось, к тому же разряду относящееся, сочинение Овидия, от которого до нас дошёл лишь отрывок в 100 стихов и которое носит в изданиях заглавие «Medicamina faciei». На это сочинение, как на готовое, указывает женщинам Овидий в III книге «Науки любви» (ст. 205), называя его «Medicamina formae» («Средства для красоты») и прибавляя, что оно, хотя и не велико по объёму, но велико по старанию, с каким написано (parvus, sed cura grande, libellus, opus). В дошедшем отрывке рассматриваются средства, относящиеся к уходу за лицом. Вскоре после «Науки любви» Овидий издал «Лекарство от любви»

(
«Remedia amoris»
) — поэму в одной книге, где он, не отказываясь и на будущее время от своей службы Амуру, хочет облегчить положение тех, кому любовь в тягость и которые желали бы от неё избавиться. В направлении, которого Овидий до сих пор держался, дальше ему идти было некуда, и он стал искать другие сюжеты. Мы видим его вскоре за разработкой мифологических и религиозных преданий, результатом которой были два его капитальных сочинения: «Метаморфозы» и «Фасты».

Утерянные произведения

Хотя сохранились эти два произведения, но до нас не дошла трагедия Овидия, под заглавием «Медея»

, которая хотя и была произведением юности поэта, но считалась в римской литературе одним из лучших образцов этого литературного вида. На ней с удовольствием останавливается Квинтилиан (X, 1, 98), о ней упоминает и Тацит в «Разговоре об ораторах» (гл. 12). Не дошло до нас и ещё нескольких сочинений, написанных частью в Риме, частью в Томах и в числе последних — панегирик Августу, писанный на гетском языке, о чём извещает в одном из своих понтийских писем (IV, 13, 19 и сл.) сам Овидий, всё ещё не теряя надежды на облегчение своей участи, если не на полное помилование. Но этим надеждам сбыться не было суждено. Не только Август, но и Тиберий, к которому он также обращался с мольбами, не возвратил его из ссылки: несчастный поэт скончался в Томах в 17 году и погребён в окрестностях города.

Переводы


Metamorphoses
, 1643

В серии «Loeb classical library» сочинения изданы в 6 томах:

  • Том I. Героиды. Любовные элегии.
  • Том II. Искусство любви. Притиранья для лица. Лекарство от любви. Ибис. Орешник. Галиевтика. Утешение.
  • Тома III—IV. Метаморфозы.
  • Том V. Фасты.
  • Том VI. Тристии. Письма с Понта.

Издания в серии «Collection Budé»: Ovide

  • Les Amours. Texte établi et traduit par H. Bornecque. IX, 214 p.
  • L’Art d’aimer. Texte établi et traduit par H. Bornecque. Huitième édition revue et corrigée par Ph. Heuzé. 1924. 5e tirage. IX, 183 p.
  • Contre Ibis. Texte établi et traduit par J. André. XLIV, 91 p.
  • Les Fastes. T. I: Livres I—III. Texte établi, traduit et commenté par R. Schilling. Illustration. LXIX, 260 p.
  • Les Fastes. T. II: Livres IV—VI. Texte établi, traduit et commenté par R. Schilling. 362 p.
  • Halieutiques. Texte établi, traduit et commenté par E. de Saint-Denis. 78 p.
  • Héroïdes. Texte établi par H. Bornecque et traduit par M. Prévost. XXI, 325 p.
  • Les Métamorphoses. Tome I: Livres I—V. Texte établi et traduit par G. Lafaye. 1925; édition revue et corrigée par Jean Fabre, XXXIV, 278 p.
  • Les Métamorphoses. Tome II: Livres VI—X. Texte établi et traduit par G. Lafaye. 1928; édition revue et corrigée par Henri Le Bonniec. 285 p.
  • Les Métamorphoses. Tome III: Livres XI—XV. Texte établi et traduit par G. Lafaye. 1930; édition revue et corrigée par Henri Le Bonniec. 308 p.
  • Pontiques. Texte établi et traduit par J. André. XLIX, 344 p.
  • Les Remèdes à l’Amour. Les produits de beauté. — Pour le visage de la femme. Texte établi et traduit par H. Bornecque. IX, 89 p.
  • Tristes. Texte établi et traduit par J. André. 2008. LII, 332 p.

Русские переводы

При Петре I с польского стихотворного перевода Валериана Отфиновского «Метаморфозы» Овидия дважды перевели на русский прозой с комментариями, но переводы не были опубликованы[2]. Латино-русскую комментированную публикацию «Тристий» И. Е. Срезневским в 1795 году А. В. Подосинов называет крупным событием в российском овидиеведении[3]. Травестийное переложение выпустил Н. Осипов: «Овидиевы любовные творения, переработанные в Энеевском вкусе… СПб, 1803. 81 стр.»[4].

Избранные стихотворения неоднократно издавались в России для школ в конце XIX-начале XX века.

  • Сочинения П. Овидия Назона
    все, какие до нас дошли. / Пер. А. Клеванова. В 3 т. М., 1874. Т. 1. Послания героев и героинь. Любовные стихотворения. Искусство любить. Лекарство от любви. Косметики. О рыбах. XXXVI, 264 стр.
  • Т. 2. Метаморфозы или изменения видов. XL, 345 стр.
  • Т. 3. Фасты. Печальные стихи. Письма с берегов Понта. Отрывки. XL, 344 стр.
Читайте также:
Чуковский: сочинение
  • Сочинения. В 2 т. СПб, 1903.
      Т. 1. Искусство любить. Лекарство от любви. Косметики. Фасты. Любовные элегии. Метаморфозы. 276 стр.
  • Т. 2. Метаморфозы. 380 стр.
  • Овидий
    . Собрание сочинений. В 2 т. / Вступ. ст. В. С. Дурова. СПб, Биографический институт «Студиа Биографика». 1994. (почти полное издание, но отсутствуют некоторые «Любовные элегии» и «Парные послания»)
      Т. 1. Любовные элегии. Героиды. Наука любви. Лекарство от любви. Притиранья для лица. Скорбные элегии. Письма с Понта. Ибис. 512 стр.
  • Т. 2. Метаморфозы. Фасты. 528 стр.

    Ранние произведения

    • Героини Овидия. / Пер. Д. Шестакова. Казань, 1902. 157 стр.
    • Наука любить. / Пер. В. Алексеева. СПб, 1904. 136 стр. 2-е изд. СПб, 1914. 220 стр.
    • Наука любви. / Пер. А. И. Манна. СПб, 1905. 158 стр.
    • Песни любви. (Amores). В 3 кн. / Пер. Я. Б. М., 1905. 168 стр.
    • Овидий. Баллады-послания. / Пер. Ф. Ф. Зелинского, Л. Ф. Завалишиной. (Серия «Памятники мировой литературы». Античные писатели). М., Издательство Сабашниковых. 1913. XLIV+344 стр.
    • Искусство любви. / Пер. Г. С. Фельдштейна. М., 1926. 180 стр.
    • Средства от любви. / Пер. Г. С. Фельдшейна. М., 1926. 88 стр.
    • Овидий. Любовные элегии. / Пер. С. Шервинского. М., Гослитиздат. 1963. 202 стр. 25000 экз.
    • Овидий. Элегии и малые поэмы. (Серия «Библиотека античной литературы»). М., ХЛ. 1973. 528 стр. (включает «Науку любви» и «Лекарство от любви» в пер. М. Л. Гаспарова, «Героиды» в пер. С. А. Ошерова, «Фасты» в пер. Ф. А. Петровского)
    • Овидий. Любовные элегии. Метаморфозы. Скорбные элегии. / Пер. С. В. Шервинского, вступ. ст. С. А. Ошерова. М., Худож. лит. 1983. 512 стр. («Любовные элегии» полностью, «Скорбные элегии» в выдержках)

    «Метаморфозы»

    • Миф о Дафне по русскому прозаическому переводу начала XVIII века опубликован в кн.: Николаев С. И.
      Польская поэзия в русских переводах: Вторая половина XVII-первая треть XVIII в. Л., 1989. С. 144—148.
    • Превращения Овидиевы
      с примечаниями и историческими объяснениями, или Похождение языческих богов и полубогов от начала мира… Перевел с франц. К. Рембовский. Т. 1-3. М., 1794—1795.
    • Превращения. / Пер. Ф. Матвеева. В 2 т. М., 1874—1876.
    • Превращения. / Пер. В. Алексеева. СПб, 1885. 388 стр.
    • XV книг Превращений. / Пер. А. Фета. М., 1887. XXIV, 793 стр. (на рус. и лат. яз.)
    • Овидий
      . Метаморфозы. / Пер. С. В. Шервинского, ред. и прим. Ф. А. Петровского, статья А. И. Белецкого. М.-Л.: Academia, 1937. XXX, 358 стр. 5300 экз.
    • Овидий
      . Метаморфозы. / Пер. С. Шервинского, илл. П. Пикассо. (Серия «Библиотека античной литературы»). — М.: Худож. лит., 1977. — 430 стр.

    Поздние произведения

    • Плач Публия Овидия Назона
      . / Пер. И. Срезневского. М., 1795. 320 стр. (текст на рус. и лат. яз.)
    • Избраннейшие печальные элегии. / Пер. Ф. Колоколова. Смоленск, 1796. 290 стр.
    • Скорби Овидия
      . (Tristia). / Пер. А. Фета. М., 1893. 146 стр.
    • Письма с Понта. / Прозаич. пер. В. Е. Рудакова. СПб, 1893. 166 стр.
    • Овидий
      . Скорбные элегии. Письма с Понта / Издание подготовили М. Л. Гаспаров и С. А. Ошеров. — М.: Наука, 1978. — 271 стр. 50000 экз. (Серия «Литературные памятники»)

    Цитаты Овидия.

    Что тебе, резвый шалун, с могучим оружием делать? — …Нашим плечам пристала подобная ноша.(Овидий)

    Учиться дозволено и у врага.(Овидий)

    То, что дает красоту, само по себе некрасиво. То, что в работе — претит, то, что сработано, — нет. [Овидий]

    Странная воля любви — чтоб любимое было далеко!(Овидий — цитаты и статусы )

    Смертного рок у тебя, а желанье твое не для смертных.(Овидий)

    Слишком горячая и пылкая любовь нагоняет на нас в конце концов скуку и вредна точно так же, как слишком вкусная пища для желудка. [Публий Назон Овидий — цитаты и статусы ]

    Рада барану овца, быком наслаждается телка; Для плосконосой козы сладок нечистый козел.(Овидий)

    Пусть о себе мнит каждый, что хочет.(Овидий)

    Пусть не хватает сил, но желание похвально.(Овидий)

    Полноте, люди, сквернить несказанными яствами тело.(Овидий)

    Плохи, согласен, стихи; но кто их читать заставляет?(Овидий — цитаты и статусы )

    Плакать готова как раз оттого, что не над чем плакать.(Овидий)

    Он от советов лишь злей; раздражается, будучи сдержан.(Овидий)

    Нетрудно быть добродетельным там, где ничто этому не препятствует.(Овидий)

    Не погибает ничто — поверьте! — в великой вселенной.(Овидий)

    Муж красив бородой и колючей щетиной на теле.(Овидий — цитаты и статусы )

    Множество всяческих игр, время, бесценную вещь, нам помогает убить(Овидий)

    Мало суметь уйти — сумей, уйдя, не вернуться. [Публий Назон Овидий]

    Кто постоянно с больным, кто верно ему услужает, тот умирает скорей. [Овидий]

    Кто неприметен — безвестен; а разве безвестное любят?(Овидий)

    Книга — не оттиск души, но просто дозволенный отдых.(Овидий)

    Искусство заключается в том, чтобы в произведении искусства его не было заметно. [Публий Назон Овидий — цитаты и статусы ]

    Если ты в здравом уме, не мечтай, что верна тебе будет та, что в объятья твои пала с такой быстротой. [Публий Назон Овидий]

    Если бы нам сговориться о том, чтобы женщин не трогать, — Женщины сами, клянусь, трогать бы начали нас.(Овидий)

    Если бы можно назад воротить совершенное, — лучше Было бы не начинать, — но начатое должно докончить!(Овидий)

    Длань я его возбудил и храброго к храбрым направил. Значит, деянья его — и мои.(Овидий)

    Выгодны боги для нас — коли выгодны, будем в них верить!(Овидий — цитаты и статусы )

    Все же надежда смутна, — настолько к советам небесным. Мало доверья у них. Но что за беда попытаться!(Овидий)

    Все ж чаще бы сон возвращался с видением тем же! Нет свидетеля сну, но есть в нем подобье блаженства!(Овидий)

    Видишь, душистым огнем блистает эфир благовонный. Пламя сияньем своим ударяет по золоту храмов.(Овидий)

    В медном котле между тем могучее средство вскипает. И поднимается вверх и вздувшийся пеной белеет.(Овидий)

    Быть побежденным нередко выгодно людям, Когда победитель и мягок и кроток.(Овидий — цитаты и статусы )

    А притворившись таким, скоро и станешь таков.(Овидий)

    …Узнаешь рожденных от крови !(Овидий)

    …Отец опечаленный с матерью рядом — Оба несчастны они, но матери горе законней.(Овидий)

    …в красоте милей простота…(Овидий — цитаты и статусы)

    Мало хвалить ,- подумалось ей, — и нас да похвалят! Без наказанья презреть не позволим божественность нашу!(Овидий)

    Сочинение по произведению на тему: Художественное своеобразие творчества Беллы Ахмадулиной

    Замечательная поэтесса Белла Ахмадулина вошла в русскую литературу на рубеже 1950–1960-х гг., когда возник беспримерный массовый интерес к поэзии, причем не столько к печатному, сколько к озвученному поэтическому слову. Во многом этот «поэтический бум» был связан с творчеством нового поколения поэтов – так называемых «шестидесятников». Одним из наиболее ярких представителей этого поколения стала Белла Ахмадулина, сыгравшая наряду с А. Вознесенским, Е. Евтушенко, Р. Рождественским, Б. Окуджавой огромную роль в возрождении общественного самосознания в стране в период «оттепели».

    Читайте также:
    Ильф , Петров: сочинение

    Начало литературного пути Беллы Ахмадулиной пришлось на время, когда были живы и активно работали Б. Пастернак, А. Ахматова и В. Набоков – корифеи русской литературы XX в. В эти же годы внимание общества было приковано к трагической судьбе и творческому наследию О. Мандельштама и Цветаевой. Именно Ахмадулиной выпала нелегкая миссия подхватить поэтическую эстафету из рук великих предшественников, восстановить, казалось бы, навечно распавшуюся связь времен, не дать прерваться цепочке славных традиций отечественной словесности. И если сейчас можно смело говорить о существовании самого понятия «изящная словесность», то это во многом является заслугой Б. Ахмадулиной перед русской литературой.

    Поэтесса с редким постоянством пишет об окружающей ее повседневности, но эта повседневность не будничная, а облагороженная прикосновением ее пера, приподнятая над суетой, проникнутая высокой духовностью и, благодаря постоянным историческим экскурсам и реминисценциям из классики, приобретающая особое измерение. Из неприметных моментов жизни, оттенков настроения, обрывков мыслей и наблюдений поэтесса строит свой мир – мир нежности, доброты и доверия к людям.

    Тенденция к осмыслению судьбы общества, судьбы личности, отечественной культуры, соотносимых с гуманистическими идеалами христианства, нашла выражение в новых произведениях Б. Ахмадулиной. Она стремится «поднять планку» поэтической культуры, соединить в своем творчестве традиции допушкинской, классической литературы и модернизма, приблизить современника к его собственным языковым особенностям, побудить мыслить, дорожа тай ной каждогFо слова. Стих поэтессы нередко напоминает одну огромную метафору, смысл которой «затемнен», ибо включает в себя множество других смыслов, оттенков, образов, сцепленных между собой прихотливо, подчиняясь чувству, которое движет автором, следуя мучительным попыткам постичь и выразить сущность явлений адекватно, не упрощая и не искажая.

    Б. Ахмадулина отказывается от сюжета: тема и идея не столько «задаются», сколько «отыскиваются» в результате развертывания поэтической эмоции.

    Главное для поэтессы присвоение – присвоение всего, что дорого, перед чем она преклоняется, что волнует, мучит, возвышает. Присвоение – значит любовь, восхищение, сопереживание, сострадание, столь полные и безоглядные, что без них Б. Ахмадулина не мыслит самое себя. Присвоенное – значит пропущенное через душу, глубоко потрясшее, облитое слезами, навсегда ставшее неотъемлемой частью внутреннего мира.

    Открывая для себя кого-либо, Б. Ахмадулина как бы проживает его судьбу, входит в его художественный мир так глубоко, что неизбежно преобразует собственное творчество.

    Повествуя о современности, Б Ахмадулина выступает как радетель «сирых» и убогих, слабых и беззащитных, как хранитель нравственно-религиозных устоев русского народа. С горечью пишет она об исковерканной жизни многих поколений, о грустном, запущенном виде родной земли. Картина оскудения и развала, ироническая и печальная, воссоздана в стихотворении «Так дружно весна начиналась: все други». Свои надежды на спасение России поэтесса связывает с утверждением религиозно-нравственного начала в душах людей с духовным возрождением общества.

    Как бы мы ни относились к религиозно окрашенным произведениям Б. Ахмадулиной, нельзя не ощутить устремленности к высшему, вечному.

    Художественное своеобразие творчества Беллы Ахмадулиной

    Замечательная поэтесса Белла Ахмадулина вошла в русскую литературу на рубеже 1950–1960-х гг., когда возник беспримерный массовый интерес к поэзии, причем не столько к печатному, сколько к озвученному поэтическому слову. Во многом этот «поэтический бум» был связан с творчеством нового поколения поэтов – так называемых «шестидесятников». Одним из наиболее ярких представителей этого поколения стала Белла Ахмадулина, сыгравшая наряду с А. Вознесенским, Е. Евтушенко, Р. Рождественским, Б. Окуджавой огромную роль в возрождении общественного самосознания в стране в период «оттепели».

    Начало литературного пути Беллы Ахмадулиной пришлось на время, когда были живы и активно работали Б. Пастернак, А. Ахматова и В. Набоков – корифеи русской литературы XX в. В эти же годы внимание общества было приковано к трагической судьбе и творческому наследию О. Мандельштама и М. Цветаевой. Именно Ахмадулиной выпала нелегкая миссия подхватить поэтическую эстафету из рук великих предшественников, восстановить, казалось бы, навечно распавшуюся связь времен, не дать прерваться цепочке славных традиций отечественной словесности. И если сейчас можно смело говорить о существовании самого понятия «изящная словесность», то это во многом является заслугой Б. Ахмадулиной перед русской литературой.

    Поэтесса с редким постоянством пишет об окружающей ее повседневности, но эта повседневность не будничная, а облагороженная прикосновением ее пера, приподнятая над суетой, проникнутая высокой духовностью и, благодаря постоянным историческим экскурсам и реминисценциям из классики, приобретающая особое измерение. Из неприметных моментов жизни, оттенков настроения, обрывков мыслей и наблюдений поэтесса строит свой мир – мир нежности, доброты и доверия к людям.

    Тенденция к осмыслению судьбы общества, судьбы личности, отечественной культуры, соотносимых с гуманистическими идеалами христианства, нашла выражение в новых произведениях Б. Ахмадулиной. Она стремится «поднять планку» поэтической культуры, соединить в своем творчестве традиции допушкинской, классической литературы и модернизма, приблизить современника к его собственным языковым особенностям, побудить мыслить, дорожа тай ной каждогFо слова. Стих поэтессы нередко напоминает одну огромную метафору, смысл которой «затемнен», ибо включает в себя множество других смыслов, оттенков, образов, сцепленных между собой прихотливо, подчиняясь чувству, которое движет автором, следуя мучительным попыткам постичь и выразить сущность явлений адекватно, не упрощая и не искажая.

    Б. Ахмадулина отказывается от сюжета: тема и идея не столько «задаются», сколько «отыскиваются» в результате развертывания поэтической эмоции.

    Главное для поэтессы присвоение – присвоение всего, что дорого, перед чем она преклоняется, что волнует, мучит, возвышает. Присвоение – значит любовь, восхищение, сопереживание, сострадание, столь полные и безоглядные, что без них Б. Ахмадулина не мыслит самое себя. Присвоенное – значит пропущенное через душу, глубоко потрясшее, облитое слезами, навсегда ставшее неотъемлемой частью внутреннего мира.

    Открывая для себя кого-либо, Б. Ахмадулина как бы проживает его судьбу, входит в его художественный мир так глубоко, что неизбежно преобразует собственное творчество.

    Повествуя о современности, Б Ахмадулина выступает как радетель «сирых» и убогих, слабых и беззащитных, как хранитель нравственно-религиозных устоев русского народа. С горечью пишет она об исковерканной жизни многих поколений, о грустном, запущенном виде родной земли. Картина оскудения и развала, ироническая и печальная, воссоздана в стихотворении «Так дружно весна начиналась: все други». Свои надежды на спасение России поэтесса связывает с утверждением религиозно-нравственного начала в душах людей с духовным возрождением общества.

    Как бы мы ни относились к религиозно окрашенным произведениям Б. Ахмадулиной, нельзя не ощутить устремленности к высшему, вечному.

  • Рейтинг
    ( Пока оценок нет )
    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: