Синявский: сочинение

Поэтика филологического романа А. Синявского/А. Терца Текст научной статьи по специальности « Языкознание и литературоведение»

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Карпов Анатолий Сергеевич

В статье характеризуются особенности поэтики произведений А. Синявского/А. Терца, обусловленные их принадлежностью к филологической прозе, где развитие мысли исследователя протекает в рамках (и формах), которые присущи художественной литературе.

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Карпов Анатолий Сергеевич

Poetics of the philological novel dy A. Siniavsky/A. Tertz

The article gives us characteristics of the poetics peculiarities of works by A. Siniavsky/A. Tertz belonging to the philological prose where thought development of the researcher goes in the forms related to fiction literature.

Текст научной работы на тему «Поэтика филологического романа А. Синявского/А. Терца»

ПОЭТИКА ФИЛОЛОГИЧЕСКОГО РОМАНА А. СИНЯВСКОГО / А. ТЕРЦА

Российский университет дружбы народов ул. Миклухо-Маклая, 6, Москва, Россия, 117198

В статье характеризуются особенности поэтики произведений А. Синявского/А. Терца, обусловленные их принадлежностью к филологической прозе, где развитие мысли исследователя протекает в рамках (и формах), которые присущи художественной литературе.

Ключевые слова: поэтика, филологический роман, научное и художественное мышление, автор и текст, жанр и стиль.

Одной из существенных особенностей развития литературы в ХХ веке является размывание казавшихся прежде незыблемыми границ: жанровых, стилевых и т.д.; все больший интерес вызывают у писателей (и исследователей) возникающие в этом случае промежуточные формы, в том числе жанровые образования, именуемые филологической прозой. Она представлена произведениями, авторами которых являются, как правило, филологи: развитие сюжета здесь обусловлено вниманием к тексту, который своим возникновением обязан художнику. Жанровый диапазон такого рода сочинений чрезвычайно велик: от записных книжек, в которых реализуется филологическая мысль, до филологического романа, где, по определению современного ученого, «филолог становится героем, а его профессия — основой сюжета» [1. С. 297].

Одним из наиболее ярких явлений в этом литературном ряду являются произведения, принадлежащие А. Синявскому, выступающему под именем А. Терца. Речь в этом случае следует вести не о выходе профессионального филолога (как это было, например, с Ю. Тыняновым) в область беллетристики, а буквально о слиянии в личности автора ученого и художника: написанные им книги «Прогулки с Пушкиным» и «В тени Гоголя» принадлежат профессору А. Синявскому, но в равной мере — его двойнику (по собственному определению, «полумифическому, фантастическому персонажу») А. Терцу.

Структура произведений, относящихся к филологической прозе, может быть обусловлена логикой филологического анализа («Миф моей жизни» Я.Э. Голосов-кера), подчинением движению развивающейся фрагментарно авторской мысли, в конце концов принимающей на себя роль жанрообразующего начала («Записные книжки» Л.Я. Гинзбург и «Записки» О.М. Фрейденберг), реализации авторского приема ( Не можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Композиция филологических романов А. Синявского проста, в основании ее — хронология. И вместе с тем чрезвычайно сложна. Сюжет «Прогулок с Пушкиным» движется стремлением сказать о том, как формируется гений, начинавший со стишков, откровенно пренебрегавший «званием и авторитетом поэта» [3. С. 9], но уже и тогда осознававший, что поэт «всегда свыше, милостью Божьей, не просто „я — царь”, а помазанник» [3. С. 104]. Склонный к парадоксам А. Терц (именно ему принадлежат «Прогулки с Пушкиным») вспоминает в этом случае о самозванцах Лжедмитрии — Пугачеве — Хлестакове, убежденных в своем высоком — дарованном свыше — предназначении. К тому же каждый из них по-своему артист, они «творят обман по наитию и вдохновению, вынашивают и осуществляют свою человеческую участь как художественное произведение» [3. С. 106]. Вот чем интересен Пушкину такой персонаж: способность поэта обнаружить его природу в нем (поэте) самом открывает нечто новое, читателю дотоле неизвестное: и опять-таки — благодаря совмещению в авторе книги филолога и художника.

Автор «Прогулок с Пушкиным» строгому следованию хронологии предпочитает разговор о процессе становления таланта поэта: развитие сюжета при этом обусловлено не точным следованиям датам жизни и творчества, а движением мысли, выводящем к пониманию того, что такое чистое искусство, — именно так реализуется представление Поэта о его (искусства и поэта) высоком предназначении. И потому-то поэзия — пушкинская! — озабоченная «перекладыванием окружающей жизни в стихи» [3. С. 53], обретает «вселенский замах»: «дотошность по мелочам служила гарниром пушкинским генеральным масштабам» [3. С. 55]. Пушкин у А. Синявского поистине, так сказать, необъятен и ускользает от всех даваемых ему критиками и читателями характеристик: «Конфликт с миром, разрыв с моралью, с обществом — и почти святость, благость, лежащая на людях искусства, их странная влиятельность, общественный авторитет. Пушкин! — ведь это едва не государственное предписание, краеугольный камень всечеловеческой семьи и порядка — это Пушкин-то, сказавший: „Подите прочь — какое дело поэту мирному до вас!”? А мы не обижаемся, нам всем до него дело, мы признаем его чару над нами и право судить обо всем со своей колокольни» [3. С. 118].

Не то — в книге о Гоголе: сюжет здесь развивается не менее прихотливо, но каждая глава посвящена одному из основных творений писателя. Однако и здесь хронология соблюдается лишь отчасти.

Открывающая книгу глава именуется эпилогом: речь идет об итоговой, как полагает автор, для писателя книге «Выбранные места из переписки с друзьями».

О «Мертвых душах», бесспорной вершине гоголевской прозы, будет сказано позже, в третьей главе, где дается «рельеф портрета»: обращение к «Выбранным местам» позволяет понять, почему работа над первым томом поэмы положила «конец литературному дарованию Гоголя» и в то же время «вселяла сознание невероятной полноты и могущества, к которым он стремился давно, чуть ли не с колыбели, и вот достиг, наконец, осененный благодатию свыше, в ожидании новых даров» [4. С. 229]. Глава, именуемая эпилогом, оказывается ключом к пониманию судьбы художника, позволяет понять его величие и трагедию, А. Синявский далек, боже упаси, от того, чтобы пенять (как это делали многие — раньше и громче всех — Белинский) автору «Выбранных мест»: он ищет объяснение «процесса истощения творческой личности Гоголя, начавшегося в ходе создания первого тома» [4. С. 308], притом что он «всей своей дисгармонической, карикатурной дырой вопиет к небу — кем на земле должен быть поэт. (За поэтом же — эхом — кем должен быть на земле человек. )» [4. С. 333]. И находит его в природе таланта писателя, чей конец был «обусловлен не сторонними, но имманентными его творчеству мотивами» [4. С. 226].

Сопоставление с Пушкиным не раз встречается в книге о Гоголе: прямо противоположные задачи ставят перед собою гении, избирают разные — кардинально — пути для осуществления своего, равно высокого, предназначения. Если для Пушкина поэт — «замкнутая, самоценная монада, которая несет в себе все и исчерпывается собою» [4. С. 279], то Гоголю, тоже родившемуся поэтом, «мало поэзии в собственном смысле слова и подавай для творческой акции все мироздание» [4. С. 279]. «Сама художническая природа его была к тому расположена, чтобы слово обращать в дело, а дело в подвиг» [4. С. 279].

Читайте также:
Пильняк: сочинение

А. Синявский предпринимает попытку понять, чем обусловлен склад дарования художника. Берем на себя смелость утверждать, что она заведомо не может быть до конца успешной: бесконечно много причин, объясняющих тот или иной художественный феномен. И однако чем, как не этим, всякий раз руководствуется тот, кто обращается к творчеству любого из писателей? Книга «Прогулки с Пушкиным», как уже было сказано, создавалась заключенным Дубровлага, и как неправы были те (например, Солженицын), кто упрекал ее автора, что он не опирается на работы о Пушкине Бердяева, Франка, Федотова и др. Писалась книга урывками, в свободное от работы время, которого у зэка А. Синявского было немного. А написанное входило в текст писем жене и таким именно образом попадало на волю. Вот одна из причин ее свободной композиции, а главное — объяснение ничем не стесненного дыхания, на котором ложились на бумагу размышления о Поэте, повинующемся лишь «движению минутного вольного чувства» [3. С 119] — и только. И А. Синявский, предоставляя здесь право говорить А. Терцу, освобождается от власти литературных канонов, от затверженных суждений, оценок, наконец, от велеречивости, которая свойственна многочисленным сочинениям о Пушкине. Раскованность авторской речи в этой книге поразительна: А. Синявскому принадлежат размышления о природе историзма автора «Медного всадника» и «Капитанской дочки», о пушкинском чувстве жанра, ритма, компо-

зиции, о присущей его творениям фрагментарности, вызванной «прежде всего пронзительным сознанием целого, не нуждающегося в полном объеме и заключенного в едином куске» [3. С 66] и т.д. Это «ощущение веса и меры и места вещей под солнцем» отличает его от Гоголя, который «все валит в одну кучу («Какая разнообразная куча!» — поражался он «Мертвым душам»), рухнувшей Вавилонскою башней, недостроенной Илиадой, попытавшейся взгромоздиться до неба и возвести мелкопоместную прозу в героический эпос, в поэму о Воскресении Мертвых)» [3. С 66]. Но из-за спины профессора А. Синявского высовывается А. Терц, говорящий о «егозливых прыжках и ужимках» [3. С 13] молодого поэта, в «Руслане и Людмиле» показывающим «кукиш своим героям-любовникам» [3. С 18], а потом о нем и вовсе будет сказано — Пушкин «попал в положение кинозвезды и начал, слегка приплясывая, жить на виду у всех» [3. С 80]. Такого рода словесные пассажи (эскапады?) воспринимаются как на редкость уместные в книге о поэте в его «чистом и высшем значении, в независимости от всего. Он либо стоит столбом, либо носится, как сумасшедший, «и звуков и смятенья полн» [3. С 96]. В написанной позднее статье «Чтение в сердцах» А. Синявский назовет Пушкина «вечно юным гением русской культуры», дух которого в своей книге он пытался передать «не рассуждениями, а преимущественно стилистическими средствами» [3. с. 353].

Иначе обстоит дело (пишется книга), когда речь заходит о Гоголе: автор ее не просто пристрастен — он не скрывает и своего преклонения перед даром художника, и своего горестного изумления перед фактом его гибели. Именно гибели! Гоголь у А. Синявского не отрекается от своего высокого предназначения, но буквально надрывается под тяжестью задачи, решение которой не под силу искусству: он подвергает анафеме свои — писателя! — творения, — уверовав «в верховную должность художника, от которого на потомство по прямому проводу нисходит живой огонь, от чего зависит, если хотите, даже исход истории» [4. С. 34], явившегося в мир «не писать — но спасать. Не изображать — ворожить, уповая на Преображение мира. Силою слова живого насквозь перестроить свет» [4. С. 37]. Такая оценка исключает возможность «прогулок» с тем, о ком идет речь: он (Гоголь) настраивает на иной лад — заставляет страдать за гения, подытоживая размышления о его судьбе словами: «Крест черствости душевной, крест неумения любить — в этом и заключался, наверное, самый глубокий изъян в его душе, от которого развилась по всему его делу и тексту неизлечимая болезнь, и не было в нем, возможно, никакого иного порока, кроме этого вопиющего о себе безлюбия» [4. С. 360]. Сказано предельно резко, но это потому, что автор книги очень любит своего героя, испытывает чувство горечи оттого, что тот по собственной воле теряет «возможность творить» [4. С. 341]. Чтобы говорить так, мало (но обязательно!) владеть искусством собственно филологического анализа — душа человеческая открывается лишь в творениях художника.

Тут к месту вспомнить имя А. Терца, которому принадлежит книга о Гоголе. Именно ему, избавившемуся от стремления вести себя в роли автора вызывающе (как то было во время прогулок с Пушкиным), но не утратившему горячей — про-

тивопоказанной филологическому исследованию — заинтересованности в судьбе персонажа, ведущем свою партию в повышенно эмоциональной тональности. Примеры тому — буквально на каждой странице книги. Вот попадает ему на язык фамилия Костанжогло: «не выговоришь, и долго он, Гоголь, отхаркивался от застрявшей фамилии, клича свою худобу Скудронжогло, Гоброжогло, не в силах расстаться, однако ж, с разъевшей кость червоточиной, с глаголом „жечь!”, отчего хмурое лицо иноземца почернело и запеклось в прожженное кислотою пятно». И на той же странице сказано о других персонажах второго тома «Мертвых душ», которые сами, без Чичикова, ничего не могут: «Не кони. Призраки. Транспаранты, состряпанные кое-как, на соплях (. ) Костанжогло не вытанцовывается, сколько ни жилься, ни жги; Муразов — сплошная дыра, протертая в школьном альбомчике с надеждой увековечить портрет гуманного ростовщика, доброго американского дядюшки, подоспевшего с несметным наследством; а Чичиков — кинь ему горстку-другую навозцу — смотришь, уже зачирикал, приветствуя каждого: жив» [4. С. 62]. Так увидены (охарактеризованы) гоголевские персонажи профессором А. Синявским, но слово в этом случае передоверено им А. Терцу. И так, повторим, едва ли не на каждой странице, даже там, где речь заходит о самом Гоголе, который оставляет впечатление «карикатурной фигуры». И говорится это «не в хулу, но в честь и славу. Ибо Гоголь со своей карикатурной внешностью, карикатурной психикой, карикатурной судьбой воспроизвел образец, который всегда и бесконечно будет манить человечество» [4. С. 331]. Поистине: не поздоровится от этакой хвалы. Но ведь это сказано А. Терцем, который за словом в карман не лезет: в его руках перо, а на воровском жаргоне это — синоним ножа. Мысль в этом случае обретает образную форму. Но напомним: меж романом или филологическим трудом (в каждом отдельном случае) и филологическим романом — дьявольская разница.

Читайте также:
Гоголь: сочинение

Собственно говоря, почти все, написанное А. Синявским, начиная с первого рассказа «В цирке», может рассматриваться как филологическая проза. Главный герой рассказа Константин Петрович, украв кошелек с толстой пачкой денег, выстраивает свою жизнь по законам искусства: реальные ее очертания утрачиваются. В еще большей (более отчетливой) форме сказывается это в рассказах «Ты и я», в «Пхенце» (недаром А. Синявский вспомнил о нем в последнем слове на суде над ним), наконец, в «Графоманах», где речь идет о муках творчества — и можно лишь сочувствовать одержимому этой страстью человеку с его неосуществимыми литературными претензиями. В ряду с этими сочинениями стоит роман «Кошкин дом», в котором опять-таки действительность чудесным образом преображается, буквально творится, благодаря воображению художника. И в основании романа «Спокойной ночи», выстроенного на автобиографическом материале, — судьба самого А. Синявского. Только складывается она так, диктуется не провидением, а призванием, которое очень рано — в школьном возрасте — заставило будущего зэка «избавиться от реализма, от Писарева, от пользы, от высокой идейности и дидактики в эстетике» [2. С. 548] — о том, куда это его заведет и будет рассказано в «Спокойной ночи». Заведет в тюрьму, но вот что важно: «образ прозы соотно-

сится с Лефортовским замком в виде паутины» — той прозы, которая не ставит перед собой задачи изображать действительность. В рассказе о том, как в человеке вызревает писатель, пожалуй, самое существенное выражено такими вот словами: «Когда пишешь, то волей-неволей включаешься в иную, пишущуюся уже действительность, идущую параллельно либо под углом, по касательной, от жизненного потока. Не то, чтобы обман или выдумка. Храни Бог от эстетизма. Художник не может, не должен быть снобом. Вечный труженик, паук. Просто законы другие. Ты действуешь в ином измерении» [2. C. 565].

Роман, в центре которого, как это диктуется природой жанра, судьба человека, и в этом случае оказывается филологическим романом: все в нем — движение сюжета, обстоятельства действия, характеристики персонажей, обстановка — позволяет погрузиться в мир, основанием которого является искусство слова, обуславливающее содержание жизни автора и его персонажей. И, разумеется, достоинства такого сочинения обеспечиваются прежде всего тем, насколько значительна для читателя личность его создателя в обеих его ипостасях: филолога и художника. Здесь — объяснение особенностей структуры (поэтики) произведения, равно принадлежащего науке и искусству.

(1) См.: Karpov A. Le realisme dans les premiers on prose d’Abram Terz // Canadian Slavonik Papers. — Vol. ХL, nos. 2—3. — June—September. 2001. — S. 227—235; Карпов А. Проза А. Терца (На путях обновления реализма) // Studia rossica. ХП: Literatura rossyjsca na roz-drozach dwudziestego wieku. — Warszawa, 2003. — S. 32—39; Карпов А. «Акт писательства есть освобождение» // Личность в межкультурном пространстве: Материалы международной конференции, посвященной 50-летию РУДН. — Часть 1. — М.: Изд-во РУДН, 2009. — С. 389—397; Карпов А. Верховная должность художника: А. Синявский/А. Терц о Гоголе // Личность в межкультурном пространстве: Материалы VI международной научно-практической конференции 17—18 ноября 2011 г. — М.: Изд-во РУДН, 2011. — С. 23—44; Карпов А. Эстетические отношения искусства к действительности в творчестве А. Синявского/А. Терца. // Вестник РУДН. Серия «Теория языка. Семиотика. Семантика». — 2011. — № 4. — С. 5—11; Карпов А. А. Синявский/А. Терц: «Писательство — это инакомыслие по отношению к жизни» // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. — 2012. — № 1. — С. 107—119; Карпов А. Антиномизм образа автора: Андрей Синявский/Абрам Терц // Художественный конфликт в русской и зарубежной литературе. — М.: Изд-во рудн, 2011. — С. 443—462.

[1] Новиков Вл. Филологический роман. Старый новый жанр на исходе столетия // Новиков Вл. Роман с языком. Три эссе. — М., 2001.

[2] Синявский А. Спокойной ночи // Терц А. (Синявский А.). Собрание сочинений: В двух томах. — Т. 2. — М., 1992.

[3] Синявский А. Чтение в сердцах // Терц Абрам (Синявский Андрей). Путешествие на Черную речку. — М., 1999.

[4] Синявский А. (Терц А.). В тени Гоголя. — М., 2009.

[5] Глэд Джон. Беседы в изгнании: Русское литературное зарубежье. — М., 1991.

[6] Пушкин А. О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова // Пушкин А.С. Полное собрание сочинений в десяти томах. — Т. 7: Критика и публицистика. — М., 1958.

POETICS OF THE PHILOLOGICAL NOVEL BY A. SINIAVSKY / A. TERTZ

Anatoly S. Karpov

People’s Friendship University of Russia

Miklukho-Maklaya str., 6, Moscow, Russia, 117198

The article gives us characteristics of the poetics peculiarities of works by A. Siniavsky/A. Tertz belonging to the philological prose where thought development of the researcher goes in the forms related to fiction literature.

Key words: poetics, philological novel, scientific and fiction thought, author and text, genre and

Битва с пустотой. Андрей Синявский

Андрей Донатович Синявский, литературный псевдоним — Абрам Терц, советский и французский писатель, литературовед и критик, диссидент, родился 8 октября 1925 года

Текст: Андрей Цунский

Когда-то Аристотель сказал: природа не терпит пустоты. Каюсь, греческого не знаю, в гимназии не учился (а жаль). По-латыни фраза звучит Natura abhorret vacuum. И правда, хоть натура, хоть природа – а пустота невыносима для нее, в особенности для живой.

Вот только что есть пустота? Физик сказал бы, что правильнее назвать ее «вакуум», но тут же оговорился бы, что абсолютного вакуума не существует. Всегда где-то ерзает шальная молекула, и нравится ей, что ни с кем-то она не толкается локтями.

Такой пустоты, в которой нет совсем ничего, в природе не существует и вовсе. Пусть вы откачали воздух из стеклянного сосуда – там лазают электромагнитные поля, гравитация, свет в виде волн умудряется протащить каким-то образом свою дуалистическую природу, и выходит – что-то под стеклом даже в лучшей лаборатории много чего есть. Одно плохо – дышать там нечем. Так с какой же стоит бороться? Что есть пустота в человеческом аспекте? Глупость? Э, поди поищи другую настолько тугую и плотную вещь, заполняющую собой все разом. Равнодушие? Посреди равнодушия что-то умирает, но что-то и расцветает. Иногда равнодушие даже спасительно. Но если упростить все до двоичного исчисления, пустота – это «нет». Категорическое отрицание. Неприятие. Отказ.

Читайте также:
Про осень: сочинение

На книгу Абрама Терца «Прогулки с Пушкиным» написали самые нелицеприятные «отзывы» Никита Струве. Владимир Рудинский (Даниил Петров). Роман Гуль. Солженицын обвинил автора в «колебании (колеблении? поколебании?) треножника». Цитировать все, что они понаписали, можно – но скучно. Ругань цитировать вообще не очень интересно. Уж сказали бы просто матом – да им статус критиков и литераторов не позволил. Это ведь сплошь мыслители, и говоря о них, соотечественники в эмиграции нередко прибавляют «писатель земли русской», «философ земли русской», «мудрец земли русской», «страдалец земли русской» и т.д.

Следом за ними в набат ударили уже именно что на земле русской. Которую, впрочем, предыдущие авторы называли только «советской». Тут было сказано не так много, но тоже жестко. Достаточно сказать, что 5 марта 1983 года Синявского предавал социалистической анафеме в газете «Советская культура» известный историк в опубликованной главе из толстой книги «ЦРУ против СССР». Ну, тут ни убавишь, ни прибавишь. Книгу, кстати, активно переиздают.

Кстати, Синявского ругают за «Прогулки» и в наши дни. Причем ругают с применением такого количества ученых слов, терминов и цитат, что иной и напугается. Архитектура логических построений все чаще напоминает цирковой номер «баланс на катушках». «Его книга о Пушкине представляет собой разночинское толкование феномена отчуждения в авторской культуре. Для разночинца человек есть совокупность общественных отношений либо культурных связей или же он тождественен произведенному им. Поскольку Пушкин для разночинца неуловим и необъясним, остается лишь объявить его пустышкой, никем и ничем». Не буду приводить фамилию автора – он человек тонко чувствующий и расстроится. Широкой эрудиции ум – но ранимый.

Лучше вы мне скажите – вам удалось понять цитату с одного прочтения? Я давно заметил, что Синявского никогда не любят те, кого с первого раза понять трудно.

А как на это реагировали автор и его… мм… вот тут уж и слова не подберешь. Носитель? Хранитель? Alter Ego? В общем, что думали об этом Андрей Донатович Синявский и Абрам Терц? В 1983 году Андрей Донатович и его супруга Мария Васильевна Розанова дали видеоинтервью. Это было в Америке, в дни приезда на ту самую конференцию, которую описал в повести «Филиал» откровенно симпатизировавший Синявскому Сергей Довлатов.

Итак – здесь я даю выдержки из этого интервью, убрав за скобки междометия и оговорки. Если вы хотите ознакомиться с ним полностью, то нет ничего проще, чем набрать в поисковике «Беседа Джона Глэда с Андреем Синявским и Марией Розановой. 1983 г.»

А.С. :

Недавно «Прогулки с Пушкиным» раздолбали и в газете «Советская культура». Тот же смысл: Синявский-Терц ненавидит Пушкина, ненавидит всю русскую культуру. У людей и там и тут, у людей такого склада, возникает такой момент: если человек строит жизнь исключительно та отталкивании какого-то врага, то он станет зеркалом этого врага. Они никак не расширяют своего кругозора дальше ненавистного врага и превращаются в его слепок. У них отсутствует чувство юмора. Им кажется, что, если я пишу «на тоненьких эротических ножках Пушкин вбежал в большую литературу», им кажется, что я хочу унизить Пушкина, и порой возникали вопросы «Откуда он знает, что у Пушкина были тоненькие ноги?»

Здешняя публика эмигрантская любое стилистическое снижение воспринимает прямую. Любую игру… ну, скажем – «Как сказал еще Ломоносов. Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Мы все еще со школы знаем, что это сказал не Ломоносов, а Некрасов, это же сделано нарочно. Тут же меня уличают «А еще профессор, не знает». Высказывалось также предположение, что либо я ее писал не в лагере, а значит я соврал, поставив даты и место написания, либо мне в лагере чекистами специально были созданы такие условия и привезены книги, чтобы я написал эту гнусную книгу, а потом я с ней бы приехал на Запад и этим отравил бы русскую культуру. То есть писал ее со специальным чекистским заданием. Но есть и третий вариант. Что я вообще не сидел в лагере, а находился где-то и по заданию чекистов писал эту вещь о Пушкине».

Какие похожие люди, хотя одни в эмиграции, другие – в советской Москве… Одни пишут – что он агент ЦРУ. Вторые – что сотрудник ЧК. Я в трудном положении. Многих уважаемых людей мне остаётся назвать ловкими лгунами-пропагандистами. Потому что если это не так, то придется назвать их круглыми дураками. Пусть уж будут пропагандистами или даже идеологами. Это звучит как-то солиднее.

Плохо только то, что и тут есть третий вариант. Одно и другое запросто можно совместить.

В литературе или в истории пустоту будет правильнее назвать лакуной. Пропуск текста, вырванные страницы, заигранный кем-то том из собрания сочинений. Обидно, когда кто-то читает твои любимые романы и повести, а ты смотришь на щербатую книжную полку. Есть лакуны похуже и пострашнее. В истории, скажем, какого-нибудь острова – это когда жили там люди, жили – да и все вдруг померли. То ли чума подкосила, то ли зашел по дороге куда-то вражеский корабль, перерезал всех под корень, забрал красивые вещи, вкусную еду, наполнил бочки пресной водой – да и был таков. И лежит себе остров безлюдно, рушатся на нем домики да зарастают сорняком огороды или что там у людей было заведено. Пока не приедет кто-то, не наладит снова пшеницу, не распнет виноград на шпалерах, не заведет в виде красоты на сэкономленные излишки занавесок, сахарниц и чернильниц.

В советское время всю литературу начала двадцатого века срезали под корень, оставили в учебнике пару-тройку скучных имен, чтобы не вызвать подозрений, что там было что-то интересное, и возникла пустота. Молодой читатель сегодня не в силах вообразить, что можно было сесть в тюрьму за переписывание в тетрадку стихов Есенина про березки. За Гумилева могли отправить прямо к Гумилеву и тем же способом.

Увы – даже уважая это прекрасное литературное время, с ним не согласятся многие. Причины тому есть разные. Глубокомысленные тучные профессора часто едины с людьми абсолютно невежественными. В злокозненном Серебряном веке преобладают авторы, собрания сочинений которых уместятся в пять томов, в три, даже в один. Ну несолидно как-то. Уж писать – так двадцать, тридцать, семьдесят томов с черновиками, письмами, дневниками и записками по случаю. А что в дневниках? Ну, скажем, такое:

  • «Мне дурно жить п[отому], ч[то] жизнь дурна. Жизнь дурна п[отому], ч[то] люди, мы, живем дурно. Если бы мы, люди, жили хорошо, жизнь была бы хорошая, и мне б[ыло], бы не дурно жить».
Читайте также:
Галич: сочинение

Как вам пример? Солидные седые вэмэзээры (если кто не знает, это Великие Мыслители Земли Русской) немедленно скажут: «Вы на что замахнулись! Вы понимаете, что эти слова написаны одним из глубочайших умов вселенной в момент отчаяния и являют собою свидетельство беспощадного, ежедневного и самого строгого суда над собой, каковой предоставляет собой феномен отрицания отождествления…» Или, может быть, скажут и что-то поумнее – но именно в таком духе, на эту мелодию и с подобной гармонией. И непременно басом профундо.

А вот Абрам Терц, поигрывая бритвой в кармане, возможно, весело сказал бы: «Смелая мысль! И вывод неожиданный!»

Только Терц играет. А господа серьезны.

Не покупайтесь на их серьезный тон, дорогой читатель. Именно такие серьезные господа прекрасно знали, что творится между Пушкиным и Дантесом, прекрасно понимали, чем это может кончиться. А теперь они заняты своим самым любимым делом – они рассуждают о величии и как его сохранить, добиться, уберечь, не дать исказить, защитить, дать по рукам, засадить в тюрьму, выжечь каленым железом… Вы запутались? Так и они довольно часто не помнят с чего начинали. Они сейчас говорят о величии автора цитаты, приведённой мною в качестве примера – а сами вежливо смотрели в сторонку, когда его отлучали от церкви (да, это он).

И будь рядом с Пушкиным Терц – все бы могло повернуться и по-другому. Вот чего не могут простить обоим авторам «Прогулок» умные господа.

Впрочем, есть и еще одно обстоятельство.

Напомню вам эпизод из довлатовского филиала (молодец Довлатов! Вот кто предвидел важность индекса цитируемости и набил повесть, как поросенка кашей, фамилиями популярных людей!):

  • «Более того, в моей фонотеке есть даже звук поцелуя. Это исторический, вернее – доисторический поцелуй. Поскольку целуются – кто бы вы думали? – Максимов и Синявский. Запись была осуществлена в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. За некоторое время до исторического разрыва почвенников с либералами».

Вот тут Сергей Донатович несколько упростил. Дело не в почвенничестве и не в либерализме.

Некогда Максимов и Синявский задумали еще в Москве журнал «Континент». Но если вы сейчас залезете в Википедию, то там прочтете: «Основатель журнала — русский писатель Владимир Максимов, который оставался главным редактором 17 лет». Ну, деньги-то под журнал нашел Максимов. Однако антикоммунист – еще не значит демократ. Авторитарный максимовский стиль стал предметом анекдотов, причем самых вредных: литературных. Хуже того – документальных. Вот две телеграммы:

«Господин Некрасов! Журнал „Континент“ в ваших услугах не нуждается. Деньги будете получать аккуратно. Главный редактор В. Максимов».

«Володя. Деньги можешь не посылать. Вика».

Эмигранты – существа зависимые. И вдруг в Париж попадают, как снег на голову сразу три человека: Абрам Терц, Андрей Синявский – и Мария Розанова. Её забывать нельзя.

И что получается? Абрам Терц пишет в «Континент», но смеет – возражать Максимову!

За годы, которые прошли с первой публикации Абрама Терца на Западе, Синявский успел очень много написать, стать одним из ведущих критиков страны, попасть в лагерь. Отсидеть… А приехав – получить гонорар во множестве издательств. (Кстати, гонорары никто не потерял, не аннулировал, не забыл – все заплатили.) И Синявский с Розановой купили собственный дом, а еще – типографию. А когда отношения с «Континентом» зашли в тупик – стали издавать «Синтаксис» – собственный журнал.

Могут ли солидные господа, уверенные в своем положении и незыблемости своих авторитетов, простить кому-то самостоятельность и независимость? Причем не демонстративную, на настоящую НЕ зависимость от них?

Вот что сказала в том же интервью Мария Васильевна Розанова:

– Дело в том, что эмиграция меня очень многому научила. Этот очень тяжёлый опыт, но невероятно полезный. Только в эмиграции я по-настоящему поняла, что такое моя родная страна. Я никогда не понимала так отчётливо, как в эмиграции, что моя страна – это наше общее произведение. Что это не откуда-то со стороны пришедшие и оккупировавшие ее злые силы, социализма, коммунизма, ленинизма и прочих нехороших слов с окончанием на «изм». Это общество, которое построили мы сами, и то, что источник зла нужно искать не где-то на стороне, а искать внутри себя. И вывела я это на основании опыта эмиграции. …Выехав на Запад, мы, «третья эмиграция», построили абсолютно тот же мир, из которого мы выехали. С которым мы там боролись.

Ей-богу, всем стоит посмотреть это интервью.

Русский европеец Андрей Синявский

Андрей Донатович Синявский (1925—1997) — несомненный русский европеец хотя бы потому, что почти тридцать лет прожил во Франции. К тому же он стал всемирно известен после своего процесса и осуждения советскими властями за тайную публикацию на Западе сочинений Абрама Терца — его литературный псевдоним, а лучше сказать, подпольная кличка. При этом все знавшие Синявского, хотя бы только раз видевшие его поражались тому, какой он, так сказать, древнерусский, с его дремучей бородой. Но внешность дело десятое, мало ли кто сегодня ни носит бороды. Синявский был русским прежде всего по его культурным интересам и всему духовному складу. Это и делало его подлинным европейцем. Постараюсь объясниться.

Мы узнали что-то о сочинениях Абрама Терца только после ареста Синявского и Даниеля и нескольких статей в советской печати со всякого рода разоблачениями. Трудно было составить сколь-нибудь адекватное представление о писателях по этим статьям. Но одна цитата из Абрама Терца, приведенная как свидетельство чудовищного цинизма этого антисоветчика, помню, мне понравилась. Кто-то у него, говоря о нехватке продовольствия в СССР, предлагает использовать закон повторяемости филогенеза и онтогенеза: человеческий зародыш проходит стадии общей эволюции животного мира, например, на каком-то этапе представляет рыбу. Персонаж Терца предлагал построить абортарии промышленного масштаба и решить таким способом продовольственный вопрос. Это, конечно, реминисценция из Свифта, предлагавшего искоренить голод в Ирландии, пуская в пищу приплод бедняков. Но советскую власть интересовала не литература, а законопослушание граждан: за недозволенные публикации за границей Синявский получил семь лет.

Когда стали доступны сочинения Абрама Терца, то у меня они большого интереса не вызвали, его художественная проза (в отличие от великолепной литературоведческой эссеистики) вторична, воспроизводит те или иные приемы и ходы еще свободной советской прозы двадцатых годов: то Зощенко напомнит, то Замятина, то еще кого-то; рассказ «Пхенц», например, сделан под «Бурыгу» Леонида Леонова. Но у Абрама Терца была правильная стилистическая установка: понимание того, что гротескная советская жизнь не может быть литературно подана в старой доброй реалистической манере. Это у него теоретически осознано и обосновано в статье «Что такое социалистический реализм?» — безусловно, лучшем сочинении подпольного, доэмигрантского Абрама Терца. Несколько цитат из этого замечательного текста:

Читайте также:
Катаев: сочинение

Социалистический реализм исходит из идеального образца, которому он уподобляет реальную действительность… Мы изображаем жизнь такой, какой нам хочется ее видеть и какой она обязана стать, повинуясь логике марксизма. Поэтому социалистический реализм, пожалуй, имело бы смысл назвать социалистическим классицизмом.

Это типологическая проекция. А вот анализ, оценка и перспектива:

Искусство не боится ни диктатуры, ни строгости, ни репрессий, ни даже консерватизма и штампа. Когда это требуется, искусство бывает узкорелигиозным, тупо-государственным, безындивидуальным и, тем не менее, великим. Мы восхищаемся штампами Древнего Египта, русской иконописи, фольклора. Искусство достаточно текуче, чтобы улечься в любое прокрустово ложе, которое ему предлагает история. Оно не терпит одного — эклектики.

Нельзя, не впадая в пародию, создать положительного героя (в полном соцреалистическом качестве) и наделить его при этом человеческой психологией. Ни психологии настоящей не получится, ни героя.

По-видимому, в самом названии «социалистический реализм» содержится непреодолимое противоречие. Социалистическое, т. е. целенаправленное, религиозное искусство не может быть создано средствами литературы XIX века, именуемыми «реализмом». А совершенно правдоподобная картина жизни (с подробностями быта, психологии, пейзажа, портрета и т.д.) не поддается описанию на языке телеологических умопостроений. Для социалистического реализма, если он действительно хочет подняться до уровня больших мировых культур и создать свою «Коммуниаду», есть только один выход — покончить с «реализмом», отказаться от жалких и все равно бесплодных попыток создать социалистическую «Анну Каренину» и социалистический «Вишневый сад». Когда он потеряет несущественное для него правдоподобие, он сумеет передать величественный и неправдоподобный смысл нашей эпохи.

Синявского посадили, примерно в то же время (1965) перестали печатать Солженицына, но ощутимый сдвиг в подсоветской литературе произошел. К тому соцреализму, что описан в статье Абрама Терца, уже возврата не было; все живое в тогдашней литературе стремилось быть просто реалистическим, без всяких приставок и эпитетов. Конечно, и Синявский, и Солженицын, и высланный Бродский сыграли свою роль, но главное, что менялось, — время. Время партийной организации и партийной литературы истекало.

Новое, постсоветское время для Синявского-Терца стало, однако, по-новому фантастическим. Его опять возненавидели — на этот раз не партийные аппаратчики, а весьма многочисленные, подчас и влиятельные интеллигенты. У большевиков он был врагом советской власти, у этих он стал врагом России. Конечно, у него есть защитники — либеральная интеллигенция, каковой он в известной — и большой — степени знамя. Но вот это и есть парадокс: Синявский — человек и писатель в сущности чуждый интеллигенции, он из другой обоймы. Либеральный миф, вокруг него созданный, ему не идет, чужд, фальшив.

Синявский — из той породы русских писателей, что вывелась в начале прошлого века, когда окончательно, казалось бы, схлынула волна интеллигентских либерально-радикальных традиций. Он из мира Ремизова, Розанова, Пришвина, Голубкиной. У Голубкиной есть деревянная скульптура «Старичок-полевичок»: вот Синявский, даже и внешне. И не надо тянуть его в подполье Достоевского: у него не подполье, а скорее болото, он болотный попик из Блока. Больше всего он любит русские сказки, старинные иконы, раскольничьи рукописи. Его книга «Иван-дурак», родившаяся из лекций для иностранных студентов, в книжном варианте поднимается до высоты собственной его, Синявского, эстетики. Он не то что не либерал — он человек долиберальной, можно было бы сказать докультурной эпохи, если б мы не знали, что культура отнюдь не сводится к заповедям цивилизационного комфорта.

Вот в этом умении быть русским вне оглядки на Запад — подлинный европеизм Синявского. Ему не нужно быть западником, чтобы быть европейцем. И ему, русскому, не нужно расписываться в любви к России, он даже может написать «Россия — сука», потому что это не декларация, а литература; а литература для Синявского то же, что для Розанова, — «мои штаны».

Синявский: сочинение

В ЦИРКЕ

…Снова грохнула музыка, зажегся ослепительный свет, и две сестры-акробатки, сильные, как медведи, изобразили трюк под названием «акробатический танец». Они ездили друг на друге в стоячем и в перевернутом виде, вдавливая красные каблуки в свои мясистые плечи, и руками, толщиною в ногу, и ногами, толщиною в туловище, выделывали всевозможные редкостные упражнения. От их чудовищно распахнутых тел шел пар.

Потом на арену выпрыгнуло целое семейство жонглеров в составе мужа с женою и четырех детенышей. Они устроили в воздухе жуткую циркуляцию, а папаша, их воспитавший, самый главный жонглер, скосил глаза к переносью и воткнул в рот палку с никелированным диском, а на нес поставил бутылку с этикеткой от жигулевского пива, а на бутылку – стакан и сверху того: зонтик – во-первых, блюдо – во-вторых, а на блюде – два графина с настоящей водою – в-третьих. Наверное, с полминуты держал он все это в зубах и ничего не уронил.

Но всех превзошел артист, именуемый Манипулятор, интеллигентный такой господинчик заграничной наружности. Был он жгучий брюнет и обладал столь гладким пробором, точно выгравировали ему плешь по линейке электрической бритвой. А пониже усы и все что полагается: галстучек, лакомые полуботинки.

Подходит с невинным видом к одной даме и вытаскивает у неё из-под шляпки настоящую белую мышь. Потом – вторую, третью и так – девять штук. Дама – в обморок. Говорит: «Ах, ах, я больше не в силах!» и требует для успокоения воды.

Тогда он подбегает к ее кавалеру справа и хватает его за нос – осторожно, двумя пальчиками, как парикмахер. А незанятой левой рукою достает из кармана рюмку и поднимает кверху, на свет, чтобы все могли убедиться в неподдельной ее пустоте. Потом резким жестом сжимает нос кавале-ру, и оттуда льется в рюмку золотистый напиток – газированный, с сиропом. И ничего не разбрызгав, подносит учтиво даме, которая пьет с наслаждением и говорит «мерси», и все вокруг смеются и хлопают от восторга в ладоши.

Как только публика стихла, Манипулятор, воротясь на арену, спросил грубым голосом у того самого, кому выпустил воду:

– Отвечайте, гражданин, побыстрее, который час на ваших часах?

Читайте также:
Шмелёв: сочинение

Тот хвать себя за жилетку, а там ничего нет, а Манипулятор слегка поднапрягся и выплюнул ему на арену его золотые часики. А потом тем же порядком вернул разным гражданам – кому бумажник, кому портсигар, а кому, так себе, мелочь какую-нибудь: перочинный ножик, расческу – все что сумел вынуть из них за время представления. У одного старика он даже похитил сберкнижку и деликатный дамский предмет – из внутреннего потайного кармана. И все вернул по назначению под общие аплодисменты: такой был артист!

Когда все кончилось и публика начала расходиться, Косте стало обидно, что он ничего не умеет: ни ходить колесом по орбите, ни кататься на велосипеде раком – руки чтоб на педалях, а ногами чтоб держаться за руль и управлять в разные стороны. Он даже не смог бы, наверное, без предварительной практики так подбросить кепку, чтобы она сделала сальто и сама села на череп. Единственное, что Костя умел,- это сунуть в рот папироску задом наперед и не обжечься, но спокойно выпускать дым из отверстия, как паровоз или же пароход из трубы.

Но эту нетрудную штуку знал теперь любой школьник, а Косте шел двадцать шестой год и ему все надоело: целыми днями лазай по стенам, как сумасшедший, да вывинчивай перегоревшие пробки, не имея в жизни других удовольствий кроме кинофильмов и девочек.

Он встал и двинулся к выходу той решительной, упругой походкой, какою ходят во всем мире лишь фокусники и акробаты.

Случай представился сразу, и это был мужчина что надо: в шубе на меху, расстегнутой по всему фасаду. Запрудив центральную дверь широченной своей фигурой, он говорил кому-то неизвестно кому:

– Настоящую акробатку полагается видеть раздетой. И не и цирке, а на квартире, на скатерти, посреди ананасов…

Его глаза, устремленные вдаль, голубые, с зелеными искрами, не обращали на Костю ни малейшего внимания. А тот вдруг возьми да застрянь в самом ответственном месте в дверях, на многолюдном потоке, как раз напротив. Они толкали друг друга и в результате так перепутались, что трудно было бы отличить, где тут Костин клиент, а где Костя. А шуба еще энергичнее распахнула свою пушистую внутренность, и грудастый, двубортный пиджак сам собою раскрылся, и все это произошло – как фокус, без человеческого вмешательства…

Дыханье мое замирает, а пульс переселяется в пальцы. Они тихонечко тикают в такт с огибаемым сердцем, которое ходит в чужой груди, возле внутреннего кармана, и методично вспрыгивает ко мне на ладонь, не подозревая подмены, не догадываясь о моем волнующем, потустороннем присутствии. И вот одним взмахом руки я делаю чудо: толстая пачка денег перелетает, как птица, по воздуху и располагается у меня под рубахой. «Деньги ваши – стали наши»,- как поется в песне, и в этом сказочном превращении – весь фокус.

Они согреты твоим теплом, дорогой товарищ, и пахнут нежно и духовито, как девичья шея. А ты, ничего не имея, всё еще ими гордишься, и топыришь пустую грудь, рассказывая про акробат-ку, и смеешься, предвкушая, но ты смеешься и предвкушаешь напрасно. Потому что я вместо тебя поеду на такси «Победа» в ресторан «Киев», и скушаю твои сардинки, и выпью все коньяки, и буду целовать вместо тебя твоих женщин – на твой собственный счет, но в полное мое удоволь-ствие. Я не стану скупиться и, коли встретимся мы в ресторане, я напою тебя допьяна и накормлю до отвала – той самой пищей, которую ты не сумел вовремя и самостоятельно съесть. И ты еще будешь мне благодарен за это, смею тебя уверить. Ты подумаешь, что я писатель какой-нибудь, артист, заслуженный мастер спорта. А я есть не кто иной, как фокусник-манипулятор. Будем знакомы. Привет!

На улице, в темноте, Константин поднял воротник и только тогда привел в движение лицевую мускулатуру. Она с трудом подчинялась ему и была будто резиновая: ударь кулаком – отскакнет. Но Константин манипулирокал ртом по направлению к ушам и обратно, пока не вернул всему лицу первоначальную мягкость. Тогда он закурил папироску, сунул ее горящим концом в рот и пошел, пуская дым из трубы, к ближайшей автомобильной стоянке.

С тех пор у Константина Петровича началась новая жизнь. Заходит он между делом в ресторан «Киев», и едва переступает порог, уже бегут – из глубины – напомаженные официанты, восклицая отрывистыми голосами, наподобие ружейных выстрелов:

– Жалст! Жалст! Жалст!

У каждого над головою поднос, который непрерывно вращается, а там разные вина – красное и белое, или есть еще такое: «Розовый мускат». Одним словом – вся гамма к вашим, Константин Петрович, услугам.

– Нет,- говорит Константин Петрович усталым голосом и отрстраняет их вежливо ручкой,- я решительно воздерживаюсь… Плохо себя чувствую и ничего мне в жизни не надо. А давайте мне водки – белая головка – 275 грамм и микроскопический бутербродик из атлантической сельди. Только хлеба черного в бутербродик тот не кладите, а кладите батон с изюмом, да чтобы изюм пожирнее.

И сейчас же официанты – в количестве трех человек – откупоривают цветные бутылки и щелкают салфетками в воздухе, полируя бокалы и рюмки до полного зеркального блеска и обмахивая попутно пылинки с узконосых своих штиблет.

А как выпьешь для порядка 275 грамм, все чувства в твоей душе обостряются до крайности. Ты явственно различаешь и склизлый скрежет ножей, от которого ноют зубы и передергивается спинномозговая спираль, и колокольный звон стекла, пригубленного на разных уровнях, и монотонный мужской припев: «Будем здоровы! С приездом! За встречу! С приездом!» – и вопросительное хохотание женщин, которые чего-то ждут, беспрестанно вертя головами, и охорашиваются нервозно, как перед свадьбой.

В мимике официантов проглядывает обезьянья сноровка. Они прыгают между кадками с пальмами, растущими повсюду, как в Африке, и перекидываются жестяными судками с дымящи-мися борщами, или, изогнувшись над столиком, точно над бильярдом, разливают все что хотите в стаканы – падающим, коротким движением.

Сочинение по повести Синявского «Прогулки с Пушкиным»

Почти через полтора десятилетия после опубликования на Западе «Прогулок с Пушкиным» вышли на родине Андрея Донатовича Синявского и , как в свое время среди эмигрантов за границей, вызвали, с одной стороны, бурю негодования и неприятия, а с другой – восторженные отзывы, готовность защитить необычное произведение. Необычность его состоит прежде всего в том, что автор ставит перед собой как бы литературоведческую задачу, возбуждающую у читателя ожидание детального, обоснованного, объективного повествования, – задачу найти ответ на вопрос, в чем величие Пушкина, – а пишет о своем герое настолько субъектно ярко, что книга, как художественное произведение, рождает в представлении читателя образ Пушкина-Поэта.

Читайте также:
Бунин: сочинение

Терцевский Пушкин, включая в себя или оспаривая какие-либо грани «Пушкина других», оказывается в целом неповторимым и, естественно, вызывающим в той или иной степени несогласие читателей: ведь, по словам Ю.Дружникова, «образованный человек в России знает Пушкина лучше, чем самого себя».(2) Для русской литературы, для русского общества споры о книге, вовлекающие в дискуссии массового читателя, – характерное явление. Разнообразие оценок «Прогулок с Пушкиным» свидетельствует о том, что литература по-прежнему важна для общественной жизни россиян, и о том, что Пушкин остается национальной ценностью. за которую каждый готов идти в бой.

И все же диаметральная противоположность оценок книги Терца, прозвучавшая, в частности, в дискуссии на страницах журнала «Вопросы литературы», поражает – ведь анализируется один и тот же текст. Можно привести множество полярных высказываний участников этой дискуссии о «Прогулках с Пушкиным» вообще и об отношении Терца к своему герою в частности. Приведем лишь некоторые примеры.

Ю.Манн: «К Пушкину всегда обращались за поддержкой любой доктрины (вспомним книгу В.Кирпотина «Наследие Пушкина и коммунизм»), в послевоенные же годы и вовсе его канонизировали. Процесс завершился примерно в 1949 году, когда достигла пика очередная сталинская идеологическая кампания… Вот против мифологизации Пушкина и направлена прежде всего книга Синявского» (95-96).

Е.Сергеев: «Терц щелкает Пушкина по лбу и треплет за бакенбарды отнюдь не для того, чтобы сбить с него «хрестоматийный глянец» и стряхнуть сахарную пудру… Он не статуи и статуэтки крушит, а стремится опрокинуть «памятник нерукотворный», и вряд ли сие можно назвать борьбой с иконизацией и канонизацией» (84).

И.Роднянская: «Дело… в том острове свободы , который хочет отвоевать себе автор книги посреди моря всяческой несвободы – отвоевать, не эксплуатируя Пушкина как подручное средство, а действительно находя свободу эту в Пушкине. Сразу скажу – это свобода искусства… именно идеал – а если угодно, идол, кумир… – чистого искусства , во имя которого книга и написана, которому она посвящена» (87).

С.Ломинадзе: «Но последовательной апологии, по-моему, не получилось» (115).

С.Куняев: «Сам по себе жанр, избранный Синявским, как бы уже предполагает ориентацию читателя на восприятие книги как на «руман о Пушкине», «руман», рассказанный на нарах» (101).

С.Ломинадзе: «Как единственный среди присутствующих знатоков жанра, могу заверить: книга Cинявского – не руман» (112).

С.Куняев: «… она в принципе написана вне круга представлений о пушкиноведении, о пушкинской литературе…» (101).

А.Архангельский: «…в текст «Прогулок» вкраплено множество отсылок к Розанову (о чем уже говорили) и к Пастернаку, к его «Охранной грамоте» (будь у меня больше места, я бы привел множество параллельных цитат)» (105).

И.Золотусский: «Мы-то здесь все «умные» – читали и Розанова, и других, а вот начнет читать эту книгу простой человек, какими глазами он ее прочтет?» (107).

А.Марченко: «А какими глазами «простой читатель» читает Bересаева – изъятую из обращения книгу Bересаева «Пушкин в жизни»? Это замечательная книга, которая освобождает душу от всяких ложных вещей. Она ставит ее правильно – как голос, когда уже не будешь фальшивить» (107-108).

Если в одних случаях разницу в восприятии текста можно объяснить, отчасти, уровнем фоновых знаний (представляет говорящий реально произведения, которые можно бы было отнести к жанру «тюремного румана», или нет? читал ли он Розанова, Пастернака и так ли вдумчиво, чтобы в тексте Синявского увидеть перекличку мыслей с ними или нет?), то в других случаях фоновые знания ни при чем. С любовью к Пушкину или с желанием «оскорбить святыню» пишет Синявский-Терц? На этот вопрос, казалось бы, текст должен давать всем один ответ, а вычитывают – разные.

Думается, что «виновником» противоположных мнений является особый, многоплановый диалогизм повествования в книге Терца, не понятый или не принятый читающими.

Известно, что речь бывает монологической и диалогической. Для языка современной литературоведческой науки характерен монологизм: автор обычно ведет повествование от своего лица, выражаемого иногда, по традиции, местоимением множественного числа «мы», а слова других передает прямой или косвенной речью, то есть формально отчетливо разделяя свое и чужое. Правда, в лингвистике давно высказана мысль, что абсолютной границы между монологом и диалогом нет и что монолог в той или иной степени может быть диалогизирован (Г.О. Винокур, Р.Р.Гельгардт и др.).

Когда читатель открывает «Прогулки с Пушкиным», его встречает, с одной стороны, повествование от авторского «мы», с другой – непосредственно к нему обращенные вопросы: «… да так ли уж велик ваш Пушкин, и чем, в самом деле, он знаменит за вычетом десятка-другого ловко скроенных пьес, про которые ничего не скажешь, кроме того, что они ловко сшиты?»(3)

Иногда на вопрос тут же дается ответ: «Итак, что останется от расхожих анекдотов о Пушкине, если их немного почистить, освободив от скабрезного хлама? Oстанутся все те же неистребимые бакенбарды (от них ему уже никогда не отделаться), тросточка, шляпа…» (341-342).

В диалогизированном монологе Терца может быть дан ответ на опущенный вопрос. «Вероятно, имелось в Пушкине… нечто, располагающее к позднейшему панибратству… Логично спросить: что же это за нечто»? В тексте на этот незаданный , но у читателя возникший вопрос сразу дается ответ: «Легкость – вот первое…» (342).

Нацеленное на оппонента повествование заставляет читателя включаться в разговор и тут же слышать реакцию на свои робкие реплики. «До Пушкина почти не было легких стихов», пишет Терц. Читатель еще мысленно вспоминает, чье и что бы назвать, чтобы опровергнуть столь категоричное заявление, а Терц уже делает уступку: «Ну – Батюшков. Ну Жуковский. И то спотыкаемся»(342). Вопросно-ответная форма повествования, конечно, признак диалогизации текста, но текст при этом остается монологом, потому что реально говорит одна сторона.

И авторское «мы», и обращение к читателю (собственно, все произведение и есть страстное обращение к читателю, предлагающее задуматься над загадкой принятия всеми пушкинского гения) – это все признаки субъективного авторского повествования. Такая форма повествования настраивает увидеть за всеми словами и оборотами речи, если это не цитата, одного человека с определенными взглядами – автора. Однако, хотя говорит вроде бы все время автор, мы на первых же страницах выделяем, по крайней мере, два реченья о Пушкине: привычное, литературоведческое – «нам как-то затруднительно выразить, в чем его гениальность и почему именно ему, Пушкину, принадлежит пальма первенства в pусской литературе…» и, например, такое: «…прифрантившийся и насобачившийся хилять в рифму» (342), – тоже о Пушкине, но сказанное явно другим человеком. Второе принадлежит улице, толпе.

Читайте также:
Мицкевич: сочинение

Таким образом, в речи автора звучат чужие реплики, но формально они никак не выделены.(4) Такой диалогизм повествования обусловлен своеобразным подходом Синявского-Терца к величию Пушкина: он начинает искать разгадку всенародного признания Пушкина не с определенных специалистами-литературоведами достоинств его поэзии, не с «академической» точки зрения, а отталкиваясь от массового образа поэта, неглубокого, внешнего по преимуществу: » Бакенбарды…, тросточка, шляпа, развевающиеся фалды, общительность, легкомыслие, способность попадать в переплеты и не лезть за словом в карман, парировать направо-налево с проворством фокусника… (342). Безусловно, сам Андрей Донатович Синявский владеет «академическим» воззрением на гений поэта, но, поставив себе задачу понять, почему любой Хлестаков «запанибрата с Пушкиным», он должен «влезть в шкуру» и такого, вроде бы странного для серьезного исследования, ценителя поэта.

«Неакадемический» подход позволил Терцу выделить первое качество поэзии Пушкина, сделавшее его всенародным любимцем, – легкость. Hе правда ли, неожиданно после привычного «первенства» вольнолюбивых стихов в духе Радищева и декабристов и соответствующих им «первых достоинств»? Но, может быть, в оценке художественных произведений и надо начинать с собственно поэтических критериев?

Предельно фамильярные голоса толпы как отдельные реплики вскоре исчезают, однако не потому, что кончилась «игра», как считают некоторые критики, а потому, что принцип исследования уже заявлен, первый результат получен и надо двигаться дальше, не боясь столкновения с более образованными и искушенными оппонентами. Принцип же, повторяю, состоит в том, что, не отрицая академического подхода к творчеству Пушкина, Терц признает как равноправный ему подход именно читательский, непрофессиональный, пытаясь и в нем найти разгадку пушкинской всеобщности. Именно этот принцип обеспечивает Терцу свободу словоупотребления, немыслимую в научном трактате.

Взгляд на поэзию Пушкина с точки зрения «гуляки праздного» рождает неожиданнейшие сочетания слов – высокого и низкого; научного и разговорного; слов, обозначающих явления начала ХIХ в. и наисовременнейших: «принципиальное шалопайничество», «затесался «Медный всадник», «научая расхлябанности и мгновенному решению темы», «Баратынский вместе с другими комиссарами» и мн.др. Оказавшись в непривычном соседстве, слова обогащают друг друга новыми коннотативными значениями: слово «комиссары», например, по отношению к Баратынскому, Жуковскому приобретает внеисторическое значение ревностного охранителя традиции, установленного порядка. Да, Пушкин, живущий рядом с комиссарами, осовременивается. Но ведь Терц и пишет о том вневременнум или каждовременнум Пушкине, который сегодня живет в народе.

Использование разговорной лексики в книге Терца – не эпатаж, оно функционально оправданно. Во-первых, встреча читателя со словами, по существу, всеми употребляемыми в частных разговорах, создает отношение доверительности, беседы на равных. Во-вторых, – и это главное – свобода словоупотребления позволяет Терцу в нескольких фразах, емко рассматривать объект исследования с разных, как будто бы неслиянных, точек зрения.

Разговорные выражения то бесспорно принадлежат автору, который следует за «небрежной» речевой манерой Пушкина, то могут быть приняты за несобственно- авторскую речь, потому что автор противопоставляет им свою, иную позицию: «Нашлись доносители, подглядевшие в скважину, как Пушкин подолгу пыхтит над черновиками» – это пример несобственно-авторской речи. А вот авторская речь о том же: «Нас эти сплетни не интересуют. Нам дела нет до улик, – будь они правдой или выдумкой ученого педанта, лежащих за пределами истины, как ее преподносит поэт, тем более – противоречащих версии, придерживаясь которой, он сумел одарить нас целой вселенной» (345).

Таким образом, диалогизм первых страниц как прием не исчез. Он превратился в неявный, чаще всего косвенно выраженный полилог. Все повествование полно чужими мнениями, возражениями, необыкновенно многоголосно.

Терцевская позиция выделяется среди этого множества голосов авторским «мы», как в только что приведенном случае. Она может быть заключена в скобки как вставка и выделяться в потоке речи своей эмоциональностью: «Нынешние читатели, с детства обученные тому, что Пушкин – это мыслитель (хотя, по совести говоря, ну какой он мыслитель!) удивляются на Баратынского, не приметившего очевидных глубин» [ 346 ] . Авторское отношение к только что высказанному может приобрести характер жеста – выразиться многозначительной паузой, обозначенной знаками препинания в скобках, междометием: «Пушкин бросает фразу, решительность которой вас озадачивает: «Отечество почти я ненавидел» (?). Не пугайтесь: следует – ап! – и честь Отечества восстановлена:

Отечество почти я ненавидел –

Но я вчера Голицыну увидел

И примирен с отечеством моим [347].

Наконец на некоторых страницах книги автор разворачивает настоящую дискуссию со многими участниками и, приведя, казалось бы, исчерпывающе полно варианты объяснения каких-либо строчек Пушкина, дает свое толкование. Так, Терц говорит о разной реакции на строчки из стихотворения «Поэт».

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он:

«– Не хуже всех, а лучше… Нелепо звучит. Требовательность большого поэта, гения… – Хотел лазейку оставить. Женщинам, светскому блеску. Любил наслаждаться жизнью… – Ну были грешки, с кем не бывает? Так ведь гений! Творческая натура. Простительно, с лихвой искупается… – Какой пример другим! Непозволительно, неприлично. Гению тем более стыдно… – Нельзя с другими равнять. Гений может позволить. Все равно он выше…» И лишь исчерпав весь круг объяснений («И так далее, и опять сначала»), Терц переходит к высказыванию своих мыслей: «Нет, господа, у Пушкина здесь совершенно иная – не наша – логика, Поэтому поэт и ничтожен в человеческом отношении, что в поэтическом он гений» [ 405 ].

Авторский голос Терца может быть безошибочно узнан по преклонению перед Поэтом, которое звучит как во всех приведенных сейчас отрывках, так и в других, лишенных полемической остроты и, может быть, поэтому особенно проникновенных: «Пушкин чаще всего любит то, о чем пишет, а так как он писал обо всем, не найти в мире более доброжелательного писателя. Его общительность и отзывчивость, его доверие и слияние с промыслом либо вызваны благоволением, либо выводят это чувство из глубин души на волю с той же святой простотой, с какой посылается свет на землю – равно для праведных и грешных» [ 367 ].

Сочинение на тему «ШЕКСПИР И ЕГО ТВОРЧЕСТВО»

Перед вами сочинение на тему «ШЕКСПИР И ЕГО ТВОРЧЕСТВО». Надеюсь, это сочинение поможет вам подготовится к уроку по литературе.

ШЕКСПИР И ЕГО ТВОРЧЕСТВО

В нашем представлении о зарубежной литературе творчество великого английского драматурга У. Шекспира занимает одно из главенствующих мест. Шекспир жил в эпоху, отмеченную глубокими экономическими и общественными потрясениями. В XVI веке Англия вступила на путь капиталистического развития. Эпоха породила хищных авантюристов, готовых на любое преступление ради личной выгоды. Нужно помнить о том времени, чтобы понять ту трагическую атмосферу, которой овеяны, например, «Гамлет», «Король Лир», «Макбет», а также многие произведения современников Шекспира.

Читайте также:
Прус: сочинение

Творчество Шекспира явилось высшим и глубоко драматическим выражением лучших сторон английского Ренессанса. Его произведения поражают прежде всего своей жизненностью. Как писал Белинский, «Шекспир — величайший творческий гений, …но те плохо понимают его, кто из-за его поэзии не видят богатого содержания, неистощимого рудника уроков и фактов для психолога, философа, историка, государственного человека».

Шекспир всегда писал о своей современности, но облекал се в другие одежды, например, в итальянские одежды («Ромео и Джульетта», «Отелло»), в одежды древней Дании («Гамлет»), древней Британии («Король Лир») или старинной Шотландии («Макбет»). Прямо говорить о действительности было опасно: за неосторожное слово в застенках вырезали язык, а то и казнили. Из произведений Шекспира дошли до нас две поэмы («Венера и Адонис» и «Лукреция»), сто пятьдесят четыре сонета и тридцать семь пьес.

Велико значение сонетов: они красноречиво говорят о значимости Шекспира как лирического поэта. Творческий путь Шекспира делится на три периода. В первый период, завершающийся 1600 годом, преобладают светлые, жизнерадостные краски. В этот период созданы «Укрощение строптивой», «Два веронца», «Сон в летнюю ночь» и др. К первому периоду принадлежит также ранняя трагедия Шекспира «Ромео и Джульетта». Центральные образы пьесы овеяны дыханием молодости и весны, освещены солнцем юга. Тут нет той трагически-сумрачной атмосферы, которую мы чувствуем в «Гамлете» и особенно в «Короле Лире».

Основная тема шекспировской трагедии — обличение старого феодального мира, его жестокого отношения к живому человеческому чувству и нескончаемых междоусобных распрей. В «Ромео и Джульетте» никто даже не упоминает о причине распри, о ней давно забыли. Эта трагедия прославляет верность чувства. К этой теме Шекспир возвращался неоднократно: и в сонетах; и в «Двух веронцах», где постоянство Валентина противопоставлено изменчивости Протея; и в «Отелло», и в образе Джульетты; и в «Короле Лире», где верными Лиру остаются Корделия, Кент и шут и где Эдгар не покидает в несчастье своего отца; и в «Гамлете», где так тепло описана дружба Гамлета и Горацио.

Второй период (1601-1609) творчества Шекспира, отмеченный созданием четырех великих трагедий: «Гамлет», «Отелло», «Король Лир» и «Макбет». Поэт стал глубже наблюдать жизнь во всех ее проявлениях, глубже раскрывать и разоблачать чудовищные противоречия окружающей его действительности. Шекспировское время породило гуманистов-мыслителей, которые, видя окружающую ложь и мечтая о других, справедливых отношениях, вместе с тем остро чувствовали свое бессилие воплотить эту мечту в действительность. Этот разлад между мечтой и действительностью часто порождал чувство глубокой скорби, мучительного недовольства собой. Таким мы видим Гамлета. Он весь в смятении, весь в искании. Он порывист, легко переходит от одного настроения к другому. Гамлет — первый из «героев своего времени», первый среди тех, кого впоследствии называли «лишними». По силе передачи общей мрачной атмосферы и выразительности центральных образов эта трагедия принадлежит к наиболее значительным произведениям Шекспира.

Третий и последний период творчества Шекспира овеян сказочной фантастикой, мечтой о счастье, глубокой верой в грядущие судьбы человечества. Все три пьесы этого периода – «Цимбелин», «Зимняя сказка» и «Буря» заканчиваются счастливо. В последней пьесе волшебник Просперо ломает свой магический жезл и заканчивает пьесу обращенной к зрителям просьбой отпустить его: в лице Просперо Шекспир прощался с искусством.

Хотя Шекспир и был свидетелем огромного успеха своих пьес, слава его начала расти лишь с конца XVII века. С тех пор беспрерывно продолжается изучение творчества Шекспира: и на сценических подмостках, и в области литературоведения, и в области художественного перевода. В настоящее время произведения Шекспира переведены на множество языков, причем наибольшее количество переводов имеется на русском языке.

Надеюсь, вам понравилось это сочинение по творчеству Шекспира.

«Жизнь и творчество Уильяма Шекспира»

Шекспир и его творчество

В нашем представлении о зарубежной литературе творчествовеликого английского драматурга У. Шекспира занимает одно из главенствующихмест. Шекспир жил в эпоху, отмеченную глубокими экономическими и общественнымипотрясениями.

В XVI веке Англия вступила на путь капиталистического развития.Эпоха породила хищных авантюристов, готовых на любое преступление ради личнойвыгоды.

«Гамлет», «КорольЛир», «Макбет»

Творчество Шекспира явилось высшим и глубоко драматическимвыражением лучших сторон английского Ренессанса. Его произведения поражаютпрежде всего своей жизненностью.

Как писал Белинский, « Шекспир — величайший творческийгений, …но те плохо понимают его, кто из-за его поэзии не видят богатого содержания,неистощимого рудника уроков и фактов для психолога, философа, историка,государственного человека ».

«Ромео и Джульетта», «Отелло»

Велико значение сонетов: они красноречиво говорят означимости Шекспира как лирического поэта. Творческий путь Шекспира делится натри периода. В первый период, завершающийся 1600 годом, преобладают светлые,жизнерадостные краски.

«Укрощение строптивой», «Два веронца», «Сон в летнюю ночь»

К этой теме Шекспир возвращалсянеоднократно: и в сонетах; и в «Двухверонцах» , где постоянство Валентина противопоставлено изменчивости Протея;и в «Отелло» , и в образе Джульетты;и в «Короле Лире» , где верными Лируостаются Корделия, Кент и шут и где Эдгар не покидает в несчастье своего отца;и в «Гамлете» , где так тепло описанадружба Гамлета и Горацио.

«Гамлет», «Отелло», «Король Лир» и «Макбет»

Шекспировское время породило гуманистов-мыслителей, которые, видя окружающую ложь и мечтая о других, справедливых отношениях, вместе с тем остро чувствовали свое бессилие воплотить эту мечту в действительность. Этот разлад между мечтой и действительностью часто порождал чувство глубокой скорби, мучительного недовольства собой.

героев своего времени»

По силе передачи общей мрачной атмосферы и выразительности центральных образов эта трагедия принадлежит к наиболее значительным произведениям Шекспира.

Третий и последний период творчества Шекспира овеянсказочной фантастикой, мечтой о счастье, глубокой верой в грядущие судьбычеловечества.

«Цимбелин», «Зимняя сказка» и «Буря»

В последнейпьесе волшебник Просперо ломает свой магический жезл и заканчивает пьесуобращенной к зрителям просьбой отпустить его: в лице Просперо Шекспир прощалсяс искусством.

Хотя Шекспир и был свидетелем огромного успеха своих пьес,слава его начала расти лишь с конца XVII века.

С тех пор беспрерывно продолжается изучение творчестваШекспира: и на сценических подмостках, и в области литературоведения, и вобласти художественного перевода.

6 стр., 2779 слов

Образ положительно прекрасного человека в творчестве Ф.М.Достоевского

… я согласна с высказыванием Достоевского, что «мир спасется красотой». В начале своего сочинения я писала об уподоблении князя Мышкина образу Христа. «Красота» и христианский идеал для Мышкина синонимы, хотя … кому доверяет. Достоевский в письме к А.В. Алексееву 1876 идеал красоты прямо связывает с образом и Заветом Христа: «Если… не будет жизни духовной, идеала красоты, то затоскует человек, умрет, с …

Читайте также:
Лорка: сочинение

В настоящее время произведения Шекспирапереведены на множество языков, причем наибольшее количество переводов имеетсяна русском языке.

Надеюсь, вам понравилось это сочинение по творчествуШекспира.

Сочинение на тему «Сонеты У. Шекспира»

В богатом наследии Шекспира сонеты занимают особое место. Они не создавались автором для публикации, а были предназначены лишь для определенных лиц из ближайшего окружения поэта. Сонеты Шекспир начал писать в 1590-х годах, когда этот жанр поэзии стал модным.

Отличительная черта сонетов Шекспира – передача тончайших переживаний человека в красочных, порой неожиданных образах. От многих других сонетных циклов эпохи Возрождения стихи Шекспира отличаются тем, что в них дружбе отдано предпочтение перед любовью. Дружба считалась идеальной формой отношений, потому что она свободна от чувственности. Это ясно выражено во многих сонетах Шекспира. В некоторых из них Шекспир протестует против традиции идеализированного изображения женщин, как было принято в лирике со времен куртуазной литературы. Например, в известном 130-м сонете автор смело противопоставляет облик своей возлюбленной шаблонному поэтическому портрету красавицы:

Внимание!

Если вам нужна помощь с работой, то рекомендуем обратиться к профессионалам. Более 70 000 экспертов готовы помочь вам прямо сейчас.

Подробнее Гарантии Отзывы

Ее глаза на звезды не похожи,

Нельзя уста кораллами назвать…

И все ж она уступит тем едва ли, Кого в сравненьях пышных оболгали.

В 66-м сонете Шекспира дана мрачная оценка нравов общества, в котором господствуют ложь и несправедливость. Эти мысли Шекспир повторяет устами Гамлета в его знаменитом монологе «Быть или не быть».

По настроениям сонеты Шекспира ближе ко второму этапу его творчества, когда перед поэтом раскрылось несовершенство мирового устройства и жизни людей. Его сонеты носят исповедальный характер. Примеры поэтической исповеди можно найти у многих великих поэтов. Можно вспомнить стихотворение Пушкина, посвященное Анне Керн, «Я помню чудное мгновенье…». Поэзия поднимает художника над уровнем повседневности. В стихах явления жизни обретают идеальную красоту.

В сонетах Шекспира угадываются сложные личные взаимоотношения, преклонение перед человеческим совершенством и благородной дружбой. В одном из них описывается любовь к некой смуглянке с неуловимой душой. Шекспир мыслит масштабами вечности и в то же время передает ощущения маленького, хрупкого, легкоранимого человеческого существа.

Искусство сложения сонетов до Шекспира насчитывало уже четыре столетия. По правилам сонетной лирики надо было выразить мысли и чувства в 14 строках с заранее определенной схемой рифм. Среди первых десятков сонетов Шекспира много таких, которые напоминают стихи на заданную тему. Таковы, например, первые 17 сонетов, где поэт уговаривает друга жениться и иметь детей. Можно только удивляться фантазии поэта, находящего столько вариантов для выражения одной и той же мысли.

Закажите работу от 200 рублей

Если вам нужна помощь с работой, то рекомендуем обратиться к профессионалам. Более 70 000 экспертов готовы помочь вам прямо сейчас.

Подробнее Гарантии Отзывы

Темой множества сонетов Шекспира является быстротечность времени, обреченность всего прекрасного на увядание и гибель. Эта тема была очень распространена в лирике эпохи Возрождения, но Шекспир нашел новые художественные средства для ее выражения.

Постепенно Шекспир стал нарушать каноны сонетной лирики. В условную форму сонета он вносил живые страсти, освещал непоэтические по понятиям того времени темы.

Если Шекспир смотрел на свои сонеты как на произведения интимной лирики, то для нас они имеют более глубокое значение. В личных чувствах отражается время, в которое жил поэт. В сонетах показана трагедия лучших людей эпохи Возрождения. Лирический герой сначала живет в идеальном мире, но позже он переживает такой же крах иллюзий, как Гамлет, как сам Шекспир, – трагедию крушения гуманизма. Правда жизни оказывается суровой, переживания ее мучительны для тех, кто верил в близкое торжество красоты и разума.

Язык сонетов Шекспира приближается к живой речи, в нем много образных сравнений, взятых из повседневности. В своей лирике Шекспир применял такие художественные приемы, которые подходили для раскрытия темы. Он не принадлежал ни к одной школе, ни к одному течению.

Лучшими переводами сонетов Шекспира являются переводы С. Я. Маршака, которые он сделал в 1940-е годы и за которые получил Государственную премию. Маршак сумел достичь цельности впечатления, производимого каждым сонетом. Поэт воспроизвел упругость и энергию шекспировских стихов, показал их отточенность и афористичность. По сути, Маршак дал этим произведениям новую жизнь. Значение сонетов Шекспира до сих пор огромно и в мировой, и в русской литературе.

Вильям Шекспир (2)

Вильям Шекспир (1564-1616) был одним из самых великих и известных писателей в истории человечества. Он родился в Стратфорде-на-Эйвоне, маленьком городе в центре Англии. Его отец хотел, чтобы сын был образованным человеком, и Вильяма отправили в местную среднюю школу. Учась в школе, мальчик фактически не имел свободного времени. Но если выпадала свободная минута, он гулял по лесу или смотрел на реку Эйвон. В те дни в городах не было большого количества театров, и актеры с актрисами должны были путешествовать, переезжая со своими представлениями с одного места на другое. Иногда они приезжали в Стратфорд-на-Эйвоне. Вильяму нравилось наблюдать за их игрой. Он влюбился в эту профессию и решил стать актером. Он поехал в Лондон, и стал там актером. В это время он также начал писать пьесы. Шекспир был одновременно и актером, и драматургом. В своих работах он отразил события жизни своих современников. Его пьесы были поставлены во многих театрах, переведены на иностранные языки. Это сделало Шекспира очень знаменитым. Самые известные из его пьес — «Отелло», «Король Лир», «Гамлет», и «Ромео и Джульетта». Они до сих пор популярны, и вы можете увидеть их практически в любой стране мира. Всего Шекспир написал тридцать семь пьес. Он сотрудничал с лучшими английскими театрами почти 25 лет. Уильям Шекспир написал также много стихов, включая непревзойденные сонеты. На его стихи написано множество песен. Он до сих пор является самым публикуемым и известным писателем во всем мире. Мы не много знаем о его жизни. Мы можем только предположить, каким человеком он был, анализируя легенды и немногие документы того времени. Шекспир умер в 1616 г., но миллионы людей сегодня до сих пор восхищаются его пьесами.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: