«Энциклопедия некультурности» Зощенко: сочинение

Традиция и новаторство Зощенко в решении темы маленького человека

Копание в мелочах быта… свойственно всем пошлым мещанским писателям, к которым относится и Зощенко!” — обличал писателя А. Жданов 15 лет спустя в знаменитом докладе о журналах «Звезда» и «Ленинград». «Зощенко… совершенно не интересует труд советских людей, их усилия и героизм…». Почему же не интересуют? Вот ведь и в этом рассказе описан рабочий день советского фельдшера («или, как там его… Читать ещё >

  • Выдержка
  • Литература
  • Похожие работы
  • Помощь в написании

Традиция и новаторство Зощенко в решении темы маленького человека ( реферат , курсовая , диплом , контрольная )

Содержание

  • ВВЕДЕНИЕ
  • ОСНОВНАЯ ЧАСТ
  • 1. Тема маленького человека в творчестве М. Зощенко в сравнении с Гоголем и Достоевским
  • «Все мы вышли из «Шинели» Гоголя Отличия в изображении героев Две бани
  • 2. Художественное своеобразие в решении темы маленького человека в творчестве Зощенко
    • 2. 1. ««Я такой человек, что все могу» (Образ г-на Синебрюхова) Маленький человек в рассказах 20−30-х гг
  • Большой маленький человек
  • «Маленькие» маленькие
    • 2. 2. Маленький человек в «Сентиментальных повестях» М. Зощенко
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Вокруг происходят огромные, грозные события, рушатся и возникают новые политические режимы, а «человечек» не понимает, что происходит, не знает, ни где укрыться, ни как жить. В противоположность оксюморонному «большие маленькие» для этих людей подходит тавтологическое обозначение «маленькие» маленькие”. Автор часто оказывается на их стороне и объектом иронии и сатиры становится не герой, а то, что вокруг — бытовая неустроенность и сомнительные порядки.

Рассказ «История болезни» можно считать началом бесконечной серии анекдотов о советской медицине. Но и здесь не обошлось без гоголевской традиции: фраза о больных, которые выздоравливают, как мухи, была произнесена почти за сто лет до Зощенко (комедия «Ревизор»). В «Истории болезни» пациенты выписываются из больницы, как мухи, а в целом это лечебное учреждение предстает системой абсурда и бестолковости, тем более что все противоречащее здравому смыслу — делается согласно регламенту, по инструкции. Чего только ни натерпелся рассказчик по имени Петя, попав в больницу. У него тиф, температура 39, 8, а его запихивают в ванну с «умирающей старухой», кладут под раскрытое окно и кормят с тарелки, плохо вымытой после ребенка больного коклюшем. Плюс плакат в приемном покое о том о том, в какие часы выдаются трупы, восьмидневная задержка с выпиской, вторичная инфекция, сообщения о смерти, посланное жене ошибочно.

«Копание в мелочах быта… свойственно всем пошлым мещанским писателям, к которым относится и Зощенко!» — обличал писателя А. Жданов 15 лет спустя в знаменитом докладе о журналах «Звезда» и «Ленинград». «Зощенко… совершенно не интересует труд советских людей, их усилия и героизм…». Почему же не интересуют? Вот ведь и в этом рассказе описан рабочий день советского фельдшера («или, как там его — лекпома»), образчик того стиля работы, о котором позже, в 70-х годах будет сказано: «Мы делаем вид, что работаем, государство делает вид, что нам за это платит». И напрасно рассказчик возмущается, кричит, требует главного врача и даже, чудом поправившись, хочет вернуться в больницу, «что б с кем-нибудь там побраниться». Но не делает этого — неэффективность этого «героического труда» настолько очевидна, что легче отступить. «Теперь я хвораю только дома», — заключает герой.

Впрочем, если пробить стену подобного отношения к труду нельзя, то «просверлить щелочку», чтобы добиться своего, вполне возможно. О том, как решается проблема личного и общественного, Зощенко рассказывает в «Мелком случае из личной жизни». Трудовые вокзальные будни показаны с не меньшей убедительностью и достоверностью, чем больничные. Короткая, но хитрая связка «весовщик — плотник», позволяющая каждому из звеньев наживаться на пассажирах, чем-то напоминает схему «Джеф Питерс — Энди Таккер» из знаменитого цикла О.Генри.

Мошенники, как и полагается, работают с полной трудовой отдачей. Один «в поте лица» укрепляет тару, другой — «благородный служащий» — взвешивает багаж и регулярно заворачивает якобы некрепкие ящики на починку. Починка стоит немалых денег- граждане платят, мошенники делят выручку между собой. Схема позволяет не только иметь левый доход, но и громогласно отказываться от взяток, которыми несчастные путешественники пытаются ускорить дело.

Догадываясь, что аналогичные, причем гораздо более значимые по масштабу схемы — действуют по всей стране, Зощенко пытается подсластить пилюлю, заявляя, что взяточники «рано или поздно сдадут эти свои позиции» и «Мы их оттуда выкурим». Но делает это с такими оговорками, что безнадежность этого предприятия очевидна.

2. Маленький человек в «Сентиментальных повестях» М. Зощенко Сентиментальные повести («Аполлон и Тамара», «Мудрость», «Люди», «Страшная ночь», «О чем пел соловей», «Нервные люди») — охватывают один круг проблеем, но герой меняется. Это уже не водопроводчик и не монтер, а тот средний интеллигентский тип, которому случилось жить на переломе двух эпох. «Неврастения, идеологическое шатание, крупные противоречия и меланхолия — вот чем пришлось наделить нам своего «Выдвиженца», — пишет М. Зощенко в предисловии к 3-му изданию «Сентиментальных повестей».

Само название показалось многочисленным поклонникам остро сатирического стиля Зощенко-фельетониста по меньшей мере странным. Вызвало протест и содержание. «Баню» давай… «Аристократку»… Чего ерунду читаешь!” – кричали ему из зала, когда он на литературном вечере начинал читать отрывки из «Сентиментальных повестей». Эти произведения написаны в те же 20-е годы, что и рассмотренные выше юмористические рассказы. Однако написаны, кажется, другим человеком!

Разбирая этот цикл, Чуковский прежде всего отмечает иной язык, иную тональность. «Это почти литературный язык, но — с легким смердяковским оттенком, … это язык полуинтеллигента тех лет, артистически разработанный во всех оттенках и тональностях» [32, 591−592]. Второе новаторское открытие писателя — ведение в литературный обиход словаря полукультурных людей, который Зощенко не только изучил, но «сделал своим».

Но ради чего писатель пошел на это? Ради чего отбросил (или, вернее, строго разграничил) свою литературную деятельность? Ведь успех коротких, хлестких, едких рассказов был очевиден, а длинные философские размышления и затянутые авторские вступления к каждой повести, очевидно, рассчитаны на другого читателя.

Чуковский, рассказывая о Зощенко, рассказывает, что того часто посещают приступы хандры и «угрюмства». В частности, описывает случай, когда зайдя к знакомому фотографу на Невском, вдруг узнает, что «тут, за перегородкой в соседней клетушке, скрывается Зощенко. Вторую неделю не бреется, сам себе готовит еду… сидит и молчит всю неделю». [

Читайте также:
Драматургия М. Зощенко: сочинение

32, с. 591−592]. Скорее всего эти приступы явились следствием контузии — во время Первой мировой войны Зощенко получил отравление газами. Не исключено, что на физиологические причины наложился и моральный аспект: осознание ущербности окружающей действительности, недолговечности биологического существования человека, попытки преодолеть надвигающуюся старость. «С восхищением говорил он о Канте, который „силой разума и воли“ прекращал свои тяжелые недуги, а также о Пастере, которому удалось — опять-таки громадным напряжением воли — возвратить себе не только здоровье, но и молодость», — пишет К. Чуковский [32, с. 593].

Не исключено, что причина гибели героев «Сентиментальных повестей» — и Перепенчука, и Забежкина, и Котофеева, и Белокопытова одна — «страстная, ничем неистребимая вера в имущество как единственный фундамент человеческого счастья, — вера, которая кажется им вполне совместимой с социалистическим строем». [32, с. 594]. В каждой повести движет людьми стяжательство, алчность, корысть. Вспомним, как разрушил счастье Былинкина и Лизочки Рундуковой какой-то дурацкий старый комод («О чем пел соловей») Как без сил илег на кровать Забежкин, узнав, что вожделенная коза принадлежит «не тому, кому надо» («Коза»). Но «Сентиментальные повести» — не только и не столько развернутое продолжение юмористических рассказов Зощенко, в которых высмеивается глупость, некультурность, стяжательство, алчность, корысть.

Прослеживая жизненный путь Ивана Ивановича Белокопытова («Люди»), Мишеля Синягина («Мишель Синягин»), Аполлона Перепенчука («Аполлнон и Тамара») и Забежкина («Коза»), Б. Сарнов отмечает, что первоначально они почти что благоденствуют, ничто не предвещает ужасного конца, но «каждый неизменно кончает тем, что опускается и… начинает просить милостыню». [ 27, 179].

Подробно останавливается на «страхах», которыми одержимы герои Зощенко, исследователь приходит к выводу: трагедия героев «Сентиментальных повестей» — в прозрении, на которые каждый из них оказывается способен. А само прозрение — открытие истины — состоит как бы из двух компонентов. Постановка вопроса: «Зачем я живу на земле?» — и безжалостный ошеломляющий ответ: «Произошла ошибка. Эта ошибка состоит в том, что всю свою жизнь он жил не так, как нужно было жить. Жил по-выдуманному». И не он один.

Все люди, живущие на земле, совершают эту роковую ошибку” [27, 180]. Такое прозрение — несчастный случай. В этот несчастный случай в равной степени включен как внешний фактор (революция, которая вот-вот упразднит за ненадобностью всех, кто «занимался чистописанием), так и внутренний — пробуждение мысли, свойственное людям во все времена.

Здесь очевидна еще одна явная параллель с Достоевским. Семен Иванович Прохарчин — герой рассказа Достоевского «Господин Прохарчин». Внешней причиной его паники и даже смерти стали беззлобные, хотя и бездушные разговоры соседей о якобы готовящихся сокращениях в канцелярии. Внутренней причиной — догадка о том, что и в самом деле «собственно для жизни канцелярия не нужна» (для жизни как таковой, разумеется, а не для жизни г-на Прохарчина). Точно так же стадное чувство толпы гонит музыканта Котофеева, как затравленного зверя. Но истинная причина его «временного помутнения» — в осознании ненужности музыкального искусства. По крайней мере того, в котором востребован его музыкальный треугольник.

Нельзя, нельзя задумываться «маленькому человеку». Задумался Акакий Акакиевич, стал «огонь порою показываться в глазах его» — и не выдержал потрясения, умер, стал призраком. Раскрывал душа Макар Девушкин, философствовал в письмах к Вариньке — и не выдержал трагизма приближающейся разлуки: «Я умру, Варинька, непременно умру, не перенесет мое сердце такого несчастия!» Поверил Иван Иванович Белокопытов, что латынь и испанский язык помогут ему найти место в новой России — и потерял и жену, и веру в себя, и, похоже, саму жизнь. Коснулась Апполлона Перепенчука «какая-то неоформленная мысль» о душе — и, пожалуйста, разрыв сердца.

Конечно, можно выжить. И многие выживают. В тех же «Сентиментальных повестях». Например, обирают теток, не получив комода, женятся на других, избежав серной кислоты и оправившись от икоты, заводят новую семью. Даже Борис Иванович Котофеев, забивший было от безысходности в набат, отделывается штрафом в 25 рублей, и получает в память о пробудившемся на короткое время самосознании две глубокие морщины от носа к губам.

Это морщины Зощенко. Писателя, пережившего и любовь толпы, в упор не узнававшей себя в юмористических рассказах, травлю советской критики, слишком хорошо узнавшую свое отражение в зеркале сатиры, и мучительные попытки не поддаться гонениям, слабости, краху.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Вслед за писателями ХIХ века, прежде всего Гоголем и Достоевским, Михаил Зощенко продолжил тему «маленького человека» в ХХ веке, сделав ее основной в своем литературном творчестве. Как и предшественников, Зощенко интересует внутренний мир его героев.

На душевные переживания героев повестей резкий отпечаток накладывает жестокая окружающая среда. Даже тогда, когда маленький человек решает свои личные проблемы (влюбленность, сватовство, брак), он подвластен устойчивому влиянию внешнего мира, почти всегда враждебного. Такая же враждебность окружала и Башмачкина, и Девушкина. Но при всей безысходности, судьба маленького человека Гоголя и Достоевского — в общем контексте творчества этих писателей — кажется читателю поправимой. Кажется, что в ХIХ веке еще оставалась надежда, можно было что-то изменить, исправить, улучшить. В мире Гоголя и Достоевского еще живут Сочувствие, Сострадание, Раскаяние, душевные порывы.

Во времена Зощенко надежд на то, что эти отвлеченные понятия спасут человека уже нет. В его рассказах и повестях принципиально иная реальность. Мир победившего пролетариата ликвидировал понятия раскаяния и сострадания. Жалость сведена до уровня подачки, «дарового обеда» за последнее пальто. Высокие идеи всеобщего равенства и братства затмили личные судьбы миллионов маленьких людей, выпавших из старого мира и не нашедших себе место в новом. Читателю понятно, что этим «выпавшим» уже не на что надеяться. Сам писатель не пытается достучаться ни до общества, ни до власти, избрав повествовательную манеру несколько недоумевающего статистика, который фиксирует некие аномалии и уродливые факты без изучения их внутренних причин. Но даже эта отстраненная позиция, в конечном счете, вызвала гнев и преследования со стороны советского строя.

Еще один тип маленького человека Зощенко — тот, который пришел на смену «болеющим душой» героям Гоголя и Достоевского, и который безжалостно вытесняет уже из окружающего мира героев «Сентиментальных повестей». У большинства героев юмористических рассказов нет души. Вместо нее «болеет» тело или ноет тот уникальный «приспособленческий орган» нового человека, который отвечает за совесть. Но это временно. В целом новый маленький человек рад, что удалось увести шайку из-под носа отвернувшегося в бане, обменять на молоко генеральский рояль, обмануть пассажиров-лохов на вокзале… Эти «маленькие радости» маленьких людей чем дальше, тем надежнее закаляют их в борьбе за свое место под солнцем. Таков маленький человек Зощенко — вчерашний приспособленец и завтрашний хозяин жизни.

Читайте также:
Анализ рассказа М. Зощенко Нервные люди: сочинение

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Гоголь Н. В. Шинель // Собр. сочинений: в 6 т. — М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1952. Т. 3. С.129−160.

Гоголь Н. В. Записки сумасшедшего // Собр. сочинений: в 6 т. — М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1952. Т. 3. С.174−195.

Достоевский Ф. М. Бедные люди // Собр. сочинений в 10 т. — М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1956. Т. 1. С.79−208.

Достоевский Ф. М. Слабое сердце // Собр. сочинений в 10 т. — М.: Гос. изд-во художественной литературы, 1956. Т. 1. С.517−561.

Зощенко М. М. Собрание сочинений: в 3-х томах. — М.: Терра, 1994.

Лесков Н. С. Очарованный странник // Собр. соч. в 11 т. — М., Гос. изд-во художественной литературы, 1957. Т. 4. С.385−514.

Белинский В.Г. «Горе от ума», комедия в 4-х действиях, в стихах. Сочинение А. С. Грибоедова // Избранные эстетические работы. — М., 1986. — Том 1. — С.120−195.

Белая Г. А. Михаил Зощенко — юморист, сатирик, моралист // Путешествие в поисках истины. Статьи о советских писателях. — Тбилиси: Мерани, 1987. — С. 28−56 (16, “https://referat.bookap.info”).

Белая Г. А. «Униженные и оскорбленные» в зеркале литературы ХХ века (по страницам «Сентиментальных повестей» М. Зощенко” [Электронный ресурс] // Филологические науки. — 1979. — № 5. — С. 10−17. Режим доступа:

Бицилли П. М. Зощенко и Гоголь // Лицо и маска Михаила Зощенко. -М.: Олимп ППП, 1994. С. 179−183.

Бицилли П. М. Литературные эксперименты. Зощенко// Избранные труды по филологии. — М.: Наследие, 1996. с.593−597.

Вольпе, Ц. С. Искусство непохожести: Б. Лившиц, А. Грин, А.

Белый, Б. Житков, М. Зощенко. — М.: Сов. писатель, 1991. –

Воронский А. К. Михаил Зощенко. Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова // Лицо и масса Михаила Зощенко.

М.: Олимп ППП, 1994. С. 136−138.

Воспоминания о Михаиле Зощенко: Сост. и подготовка текста Ю. В. Томашевского . — С-Пб.: Художественная литература, 1995. 606 с.

Ершов Л. Ф. Из истории советской сатиры: М. Зощенко и сатирическая проза 20−40-х годов. — Л.: Наука, 1973. 154 с.

Жолковский А. К. Михаил Зощенко: поэтика недоверия. — М.: Школа «Языки русской культуры», 1999. — 392 с.

Кадаш Татьяна. Гоголь в творческой рефлексии Зощенко // Лицо и маска Михаила Зощенко. — М.: Олимп ППП, 1994. С. 279−291.

Кройчик Л., Любя человека // Советская сатирическая повесть 20-х годов.

Воронеж: Изд-во Воронежск. ун-та, 1989. С. 3−30.

Лекманов О. А. Человек не на своем месте (тема «самозванства» у раннего Зощенко) // Книга об акмеизме и другие работы. — Томск: Водолей, 2000. — С. 287−291.

Личность М. Зощенко по воспоминаниям его жены (1929;1958) (публикация Г. В. Филиппова и О. В. Шилиной // Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии: в 3 кн. — С-Пб.: Наука, 2002. — Кн. 3. — С.5−93.

Лоскутникова М. Трагикомическое в рассказе М. Зощенко «Аристократка» [Электронный ресурс] // Zmogus ir zodis. — 2002.

— № 11. — С. 65−69. Режим доступа:

Молдавский Д. М. Михаил Зощенко. Очерк творчества. — Л.: Сов. писатель, 1978. — 278 с.

Раку М. Михаил Зощенко: музыка перевода [Электронный ресурс]// Пушкинские мотивы в творчестве Зощенко. Режим доступа:

Рассадин С. За что тиран ненавидел Зощенко и Платонова [ Электронный ресурс] Режим доступа :

Рубен Б. Зощенко (Жизнь замечательных людей). — М.: Мол. гвардия, 2006. — 353 с.

Румер М. Лабиринты народной души: Образ массового читателя в зеркале русской культуры [Электронный ресурс] Режим доступа:

Сарнов Б. М. Пришествие капитана Лебядкина (случай Зощенко). — М.: Изд-во РИК «Культура», 1993. 600 с.

Синявский Андрей. Мифы Михаила Зощенко // Лицо и маска Михаила Зощенко. — М.: Олимп ППП, 1994. — С. 238−254.

Cлово о Зощенко // Лицо и маска Михаила Зощенко. — М.: Олимп ППП, 1994. — С. 5−9.

Старков А. Н. Михаил Зощенко. Судьба художника М., Сов. писатель. — 1990. 256 с.

Ходасевич Владислав. «Уважаемые граждане» // Лицо и маска Михаила Зощенко. — М.: Олимп ППП, 1994. — С. 140−148.

Чуковский К. И. Зощенко // Соч.: в 2-х томах. — М.: Изд-во «Правда». — Т. 2- С. 547−604.

Чудакова М. О. Поэтика Зощенко.

М.: Наука, 1979. 200 с.

Шафранская Э.Ф. «Маленький человек» в контексте русской литературы

19 — начала 20 вв. (Гоголь — Достоевский — Сологуб). [Электронный ресурс] Режим доступа:

Шкловский В.Б. О Зощенко и большой литературе // Гамбургский счет: Статьи — воспоминания — эссе. — М.: Сов. писатель, 1990. — С. 413−419.

Щеглов Ю. К. Энциклопедия некультурности (Зощенко: рассказы 1920;х годов и «Голубая книга»)// Лицо и маска Михаила Зощенко. — М.: Олимп ППП, 1994. С. 218−237.

Эпштейн М. Маленький человек в футляре: синдром Башмачкина-Беликова [Электронный ресурс] // Русский журнал. Режим доступа:

Юрий Щеглов – Проза. Поэзия. Поэтика. Избранные работы

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

Проза. Поэзия. Поэтика. Избранные работы читать книгу онлайн

Юрий Константинович Щеглов

ПРОЗА. ПОЭЗИЯ. ПОЭТИКА Избранные работы

Выдающийся российский филолог Юрий Константинович Щеглов (26.I.1937, Москва – 6.IV.2009, Мэдисон, шт. Висконсин) был гуманитарием широкого профиля – лингвистом-полиглотом, теоретиком литературы, античником, африканистом, исследователем русской поэзии и прозы. Его комментарии к Ильфу и Петрову стали любимым справочником интеллигентного читателя, но к ним далеко не сводится его вклад в нашу науку. Мне довелось многие годы дружить, соавторствовать и спорить с ним, и в своих словах о нем я вряд ли смогу быть беспристрастным. Поэтому начну в откровенно личном ключе.

Мы познакомились в ранней молодости, на первом курсе филфака МГУ, в 1954‐м, и я сразу понял, как мне повезло. Я многому у него учился и учусь до сих пор. Интенсивное общение с ним в течение десятков лет было одной из самых больших удач, выпавших на мою долю.

В те годы среди наших приятелей был сын художницы, щедро дружившей с нами, зеленой послесталинской молодежью. Как-то раз я с восхищением стал рассказывать ей про задуманную Юрой работу (о «Метаморфозах» Овидия). Она слушала доброжелательно, но запомнилось предостережение: замыслы – это хорошо, но, боже, какая пропасть отделяет их от осуществления! Оглядываясь назад, хочется отчитаться перед ней за Юру (да и за все наше оттепельное поколение, включая ее сына, ныне членкора), – Юра исполнил почти все, что задумал.

Читайте также:
Становление Зощенко в литературе: сочинение

Исполнил, несмотря на свою бросавшуюся в глаза неторопливость – часто хотелось сказать – медлительность, но задним числом лучше всего подойдет фундаментальность. Идея наиболее знаменитых, ныне уже классических, комментариев к саге об Остапе Бендере зародилась у него еще в 1960‐е гг., первое, венское, издание вышло лишь в 1990–1991 гг., второе, дополненное, в Москве в 1995‐м, а третье, в «Издательстве Ивана Лимбаха», переработанное и дополненное еще раз, окончательное, – уже после его смерти. A labor of love, работа длиною в жизнь. А параллельно, столь же основательно, занимался он и другими своими большими проектами: Овидием (от ранней статьи до итоговой монографии 2002 г.), новеллами о Шерлоке Холмсе (опубликована лишь ранняя статья), сатирами Кантемира (монография 2004 г.), «Затоваренной бочкотарой» (его комментарии, успевшие заслужить восторженное одобрение Аксенова, ждут издателя) и множеством тем, не дораставших до монографического объема, но тоже разрабатывавшихся систематически (в частности работами о Чехове, Ахматовой, Зощенко).

Масштабы потери, понесенной филологией с его смертью, будут осознаваться постепенно – по мере выхода ранее не опубликованных трудов и всестороннего ознакомления широкой филологической среды с богатством его достижений. Ценимый пока что в основном узким кругом профессионалов, он со временем не может не занять подобающего ему места в первых рядах нашей науки. Задержка с полным признанием может объясняться рядом причин: эмиграцией, приверженностью privacy, известной замкнутостью характера, несклонностью к модным интеллектуальным поветриям и соответственно скромными размерами полученного общественного внимания.

Он прожил нелегкую жизнь. На старой родине она была затруднена общественным строем, враждебным человеку вообще, а тем более человеку незаурядному, хотя и тогда уже ему сопутствовало одобрительное внимание старших коллег (В. Б. Шкловского, В. Я. Проппа, А. Н. Колмогорова, Е. М. Мелетинского, Л. А. Мазеля, Я. С. Лурье, Вяч. Вс. Иванова, М. Л. Гаспарова). А на новой родине, вполне к нему гостеприимной, ему пришлось пережить гибель единственного сына. Но в целом это была счастливая жизнь, отданная любимому делу – книгам, филологии, изучению языков и литератур. И предметы его любви отвечали взаимностью, охотно раскрывая ему свои тайны, которыми он делился с нами.

Уединенный, но и комфортный образ жизни эмигранта-профессора, окруженного восхищением аспирантов и уважением коллег, он трактовал как пожизненный исследовательский грант для литературоведческих изысканий, хорошо сочетавшихся с его страстью к путешествиям. Занятия Ильфом и Петровым вели его в Хельсинки, с его архивами, занятия Кантемиром – в Италию и Францию. У него были там любимые места, музеи и гостиницы (в письмах он иногда с юмором описывал приключавшиеся с ним комические эпизоды), и даже в последние годы, ослабев от болезней, он продолжал ездить и ходить – с раскладным стулом. И везде, куда он приезжал, он покупал давно разыскиваемые или просто вдруг заинтересовавшие его книги, которые всегда (помню еще по давним московским впечатлениям) умел выкопать в букинистическом магазине из общей кучи.

Перечитывая и аннотируя для возможных издателей полсотни его статей, разрозненно печатавшихся в российских и западных изданиях, я не переставал восхищаться. Попробую кратко резюмировать суть его вклада, его claim to fame. Дело, я думаю, в сочетании двух очень разных, если не противоположных качеств. С одной стороны, он свободно владел разветвленным концептуальным аппаратом современного литературоведения (в значительной мере оригинально разрабатывавшимся и им самим): техникой структурной схематизации, выявлением инвариантов, методами формального стиховедения, якобсоновской поэзией грамматики, теорией сюжета, интертекстуальным анализом, архетипическим и культурно-историческим подходами. С другой – всегда руководствовался любовным читательским вниманием к тексту и умел находить адекватные – чуткие, гибкие, удивительно конкретные – формулировки для содержания исследуемых произведений. В результате его разборы являют строго кодифицированное, собранное из готовых элементов (подспудно знакомых читателю и профессионально известных литературоведу) и в то же время изощренно тонкое, идиосинкратически верное художественному миру автора (и потому с благодарностью узнаваемое читателем) воспроизведение литературных объектов средствами науки. Не в этом ли секрет литературоведческого величия?

Блестящая научная карьера Ю. К. Щеглова началась почти полвека назад, в 1962 г., публикацией первой, но уже зрелой статьи о поэтическом мире Овидия. Он окончил романо-германское отделение филфака МГУ (1959), в аспирантуре Института восточных языков МГУ занимался хауса и суахили (и в дальнейшем защитил диссертацию и написал несколько книг по языкам и литературам Африки), а работал (вплоть до эмиграции в 1979 г.) одновременно в ИВЯ, уже преподавателем, и в ИМЛИ им. Горького. Параллельно он, с опорой на методы Шкловского, Проппа, Эйзенштейна и бурно развивавшиеся тогда структурно-семиотические методы, занимался разработкой теоретического аппарата и приложений литературоведческой модели «Тема – Текст». Ее идея состояла в выявлении смысловых и стилистических инвариантов исследуемых авторов и описании художественного текста как результата порождения из темы при помощи приемов выразительности1. За рубежом, сначала в Канаде (Университет Монреаля), а затем в Соединенных Штатах (Университет Мэдисона, Висконсин), в сферу его занятий вошло преподавание и изучение русской литературы всех периодов.

Диапазон его интересов и достижений был поистине поразителен. Он прекрасно владел английским, французским, итальянским, шведским, немецким, латынью и хауса, читал на церковнославянском, древнегреческом, древнеисландском и суахили. Его монографические работы посвящены на редкость обширному кругу тем: африканским языкам и литературам (грамматике хауса; словесности Тропической Африки), латинской поэзии (Овидий), русской поэзии XVIII в. (Кантемир) и советской литературе (Ильф и Петров). Еще очевиднее разнообразие его интересов становится при знакомстве с его статьями – о семантике русских слов, обозначающих чувства, о морфологии чадских языков; о литературах (поэзии и прозе) на хауса и суахили; о поэтике выразительности и теории новеллы; о Петронии, Ларошфуко, Мольере, Гюго, Конан Дойле, Державине, Денисе Давыдове, Пушкине (прозе и стихах), Л. Толстом, Чехове (рассказах и пьесах), Ахматовой, Бабеле, Булгакове, Добычине, Зощенко, Пастернаке («Докторе Живаго»), Каверине, Войновиче…

Широта исследовательской тематики и применяемой методологии сочеталась со скрупулезностью анализа. Важный принцип порождающего подхода к художественному тексту гласил: «нельзя, чтобы сразу получилось так хорошо». То есть констатации подлежал каждый малый шаг от чисто декларативной темы произведения к его переливающемуся всеми красками воплощению, тогда как в обычных литературоведческих статьях многие эффекты принимаются за сами собой разумеющиеся – «получающиеся сразу». Установка на такую констатацию вела, с одной стороны, к многоступенчатому усложнению «вывода» текста из темы, а с другой – к обнаружению инвариантной природы таких выводов, то есть выявлению аналогичных конструкций в других текстах того же автора, жанра, направления, эпохи, а также в идеально мыслимом универсальном словаре мотивов и конструкций («базе данных») мировой литературы, от чисто выразительных формул до архетипических структур и сюжетов. В результате, когда Ю. К. Щеглов рассматривает сюжетный поворот в «Капитанской дочке», словесную гримасу чеховского персонажа или строчку Ахматовой, в ход пускается весь литературоведческий репертуар, и описываемая деталь предстает сложным – иногда уникальным – продуктом, закономерно возникающим на пересечении множества разнообразных «требований», как структурных, так и тематических. Аналогичным образом, в комментариях к романам Ильфа и Петрова каждый эпизод и оборот речи проецируется на многослойный фон истории русской и зарубежной словесности, современной авторам поэзии и прозы, окружавшей их бытовой и официальной культуры, других произведений самих соавторов и, не в последнюю очередь, общего риторического репертуара литературы.

Читайте также:
Опыт легкой комедии Зощенко: сочинение

Текст книги “Проза. Поэзия. Поэтика. Избранные работы”

Автор книги: Юрий Щеглов

Жанры:

Современная проза

Поэзия

Текущая страница: 40 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

СПИСОК ОСНОВНЫХ НАУЧНЫХ ТРУДОВ Ю. К. ЩЕГЛОВА

1. Некоторые черты структуры «Метаморфоз» Овидия // Структурно-типологические исследования: Сборник статей / Отв. ред. Т. Н. Молошная. М.: АН СССР, 1962. С. 155–166.

[Итал. перев.: Alcuni lineamenti di struttura nelle «Metamorfosi» di Ovidio // Lingua e Stile. 1969. Vol. IV. P. 53–68; англ. перев.: Some Features of the Structure of Ovid’s «Metamorphoses» // Russian Poetics in Translation. 1976. Vol. 2. P. 50 – 65.]

2. Две группы слов русского языка // Машинный перевод и прикладная лингвистика. Вып. 8. М.: МГПИИЯ, 1964. С. 50–66.

[Англ. перев.: Two Groups of Russian Words // Essays on Lexical Semantics / Ed. V. Ju. Rozencvejg. 1974. Vol. 1. P. 255–273.]

3. К понятиям логических субъекта и предиката // Машинный перевод и прикладная лингвистика. Вып. 8. М.: МГПИИЯ, 1964. С. 109 – 124.

[Англ. перев.: On Logical Subjects and Predicates // Essays on Lexical Semantics / Ed. V. Ju. Rozencvejg. 1974. Vol. 1. P. 275–290.]

4. Логические субъект и предикат и способы их выделения в языке хауса // Африканская филология: Сборник статей / Под ред. Н. В. Охотиной. М.: Изд-во МГУ, 1965. С. 103–116.

5. Из морфологии языка хауса (Образование множественного числа имен) // Народы Азии и Африки. 1965. № 1. C. 122–132.

6. К некоторым текстам Овидия // Труды по знаковым системам. Вып. III. Тарту: ТГУ, 1967. С. 172–179 (Ученые записки ТГУ. Вып. 198).

7. Из предыстории советских работ по структурной поэтике // Там же. C. 367–377. (Совм. с А. К. Жолковским).

[Польск. перев.: Pamiętnik literacki. 1969. № 1. S. 243–256.]

8. Структурная поэтика – порождающая поэтика // Вопросы литературы. 1967. № 1. C. 74–89. (Совм. с А. К. Жолковским).

[Польск. перев.: Pamiętnik literacki. 1969. № 1. S. 309–321; нем. перев.: Literaturwissenschaft und Linguistik. 1972. Bd. 1. S. 245–270; англ. перев: Soviet Semiotics / Ed. D. Lucid. Baltimore: Johns Hopkins UP, 1977. P. 175 – 192.]

9. Очерк грамматики языка хауса. М.: Наука, 1970. 288 с.

10. Матрона из Эфеса // Sign, Language, Culture / Eds. A. J. Greimas et al. The Hague: Mouton, 1970. P. 591–600.

11. К описанию смысла связного текста. I // Предварительные публикации Проблемной группы по экспериментальной и прикладной лингвистике Института русского языка АН СССР (далее сокр. – ПП ПГЭПЛ ИРЯ АН СССР). Вып. 22. М.: ИРЯ АН СССР, 1971. (Совм. с А. К. Жолковским).

[Исп. перев.: Prohemio. Revista de Lingüistica y critica literaria. 1972. Vol. III. № 3. P. 409–452; англ. перев.: Towards A «Theme – (Expression Devices) – Text» model of Literary Structure // Russian Poetics in Translation. 1975. Vol. 1. P. 4–50.]

12. Именные префиксы в чадских языках и происхождение хаусанского Dare «ночь» // Вестник Московского Университета. Серия: Востоковедение. 1972. № 1. С. 62–67.

13. К описанию смысла связного текста. II. Тема и приемы выразительности. Пример вывода художественного текста из темы // ПП ПГЭПЛ ИРЯ АН СССР. Вып. 33. М.: ИРЯ АН СССР, 1972. (Совм. с А. К. Жолковским).

14. К описанию смысла связного текста. III. Приемы выразительности. Ч. 1 // ПП ПГЭПЛ ИРЯ АН СССР. Вып. 39. М.: ИРЯ АН СССР, 1973. (Совм. с А. К. Жолковским).

15. Литература на языке хауса // Современные литературы Африки. [Ч.] 1: Сев. и Зап. Африка / [Ред. коллегия: И. Д. Никифорова (пред.) и др.] М.: Наука, 1973. С. 319–358.

16. Une description de la structure du roman policier // Recherches sur les syste`mes signifiants / Ed. J. Rey-Debove. The Hague: Mouton, 1973. P. 343–372.

[Англ. перев.: Towards a Description of Detective Story Structure // Russian Poetics in Translation. 1975. Vol. 1. P. 51–77; на рус. яз.: К описанию структуры детективной новеллы // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. Инварианты – Тема – Приемы – Текст. Сборник статей. М.: Прогресс-Универс, 1996. C. 95–112. ]

17. К описанию смысла связного текста. IV. Приемы выразительности. Ч. 2 // ПП ПГЭПЛ ИРЯ АН СССР. Вып. 49. М.: ИРЯ АН СССР, 1974. (Совм. с А. К. Жолковским).

18. Обзор некоторых работ по языку хауса (1960–1964) // Вопросы африканской филологии. М.: Наука, 1974. С. 99–118.

19. Семиотический анализ одного типа юмора // Семиотика и информатика. Вып. 6. М.: ВИНИТИ, 1975. C. 165–198.

20. К понятиям «тема» и «поэтический мир» // Труды по знаковым системам. Вып. VII. Тарту: ТГУ, 1975. С. 143–167 (Уч. записки ТГУ. Вып. 394). (Совм. с А. К. Жолковским).

[Итал. перев.: La semiotica nei Paesi slavi (Programmi, problemi, analisi) / A cura di Carlo Prevignano. Milano: G. Feltrinelli, 1979. P. 392–425.]

21. Литература на языке суахили // Современные литературы Африки. [Кн.] 2: Вост. и Южн. Африка / [Ред. коллегия: И. Д. Никифорова (пред.) и др.] М.: Наука, 1975. С. 6–39.

Читайте также:
Становление Зощенко в литературе: сочинение

22. Современная литература на языках Тропической Африки. М.: Наука, 1976. 247 с.

23. Математика и искусство. Поэтика выразительности. М.: Знание, 1976. 64 с. (Совм. с А. К. Жолковским).

24. Poetics аs a Theory of Expressiveness // Poetics. 1976. Vol. 5. № 3. P. 207–246. (Совм. с А. К. Жолковским).

25. Хаусанские источники // Источниковедение африканской истории / Ред. А. Б. Давидсон и др. М.: Наука, 1977. С. 120–157.

26. К описанию смысла связного текста. Часть I–II. Структурные инварианты комедий Мольера // ПП ПГЭПЛ ИРЯ АН СССР. Вып. 101–102. М.: ИРЯ АН СССР, 1977. 94 стр.

[Пересм. англ. вариант: The Poetics of Moliere’s Comedies // Russian Poetics in Translation. 1979. Vol. 6. P. 1–83.]

27. К описанию приема выразительности ВАРЬИРОВАНИЕ // Семиотика и информатика. 1977. Вып. 9. С. 106–150. (Совм. с А. К. Жолковским).

28. Поэтика как теория выразительности (модель «Тема – ПВ – Текст») // Вопросы кибернетики. 1977. Вып. 17. С. 27–62. (Совм. с А. К. Жолковским).

29. К описанию смысла связного текста. «Война и мир» для детского чтения. Ч. 1 – 3 // ПП ПГЭПЛ ИРЯ АН СССР. Вып. 104–106. М.: ИРЯ АН СССР, 1978. (Совм. с А. К. Жолковским).

30. Разбор одной авторской паремии (максима Ларошфуко) // Паремиологический сборник: Пословица. Загадка. Структура, смысл, текст / Под ред. Г. Л. Пермякова. М.: Наука, 1978. С. 163–210. (Совм. с А. К. Жолковским).

[Англ. перев.: Poetics and Theory of Literature. 1978. Vol. 3. P. 549–592. ]

31. Современная лингвистика и методология изучения литературного произведения // Tekst. Język. Poetyka / Red. M. R. Mayenowa. Wroc l aw, 1978. S. 211–240. (Совм. с А. К. Жолковским).

32. Поэтика русской эпиграммы // Neue Russische Literatur. Almanach. Bd. 1. Salzburg: Universität Salzburg, 1978. S. 121–142.

33. Эпическая поэзия суахили // Памятники книжного эпоса. Стиль и типологические особенности / Под ред. Е. М. Мелетинского. М.: Наука, 1978. С. 230–271.

34. Черты поэтического мира Ахматовой // Wiener Slawistischer Almanach. 1979. Bd. 3. S. 27 – 56; а также: Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. Инварианты – Тема – Приемы – Текст. Сборник статей. М.: Прогресс-Универс, 1996. С. 261–289.

35. Тема, текст, поэтический мир («Sur une barricade…» В. Гюго) // Neue Russische Literatur. Almanach. Bd. 2 – 3. Salzburg: Universität Salzburg, 1979–1980. S. 257–280.

36. The «Eclipsing» Construction and its Place in the Structure of L. Tolstoy’s Children’s Stories // Russian Literature. 1979. Vol. 7. № 2. P. 121–159.

[На рус. яз.: Выразительная конструкция «Затемнение» и ее место в инвариантной структуре детских рассказов Л. Н. Толстого // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Поэтика выразительности: Сборник статей. Wien: S. n., 1980. C. 115–144. ]

37. Ex ungue leonem: the Thematic Invariants of Lev Tolstoy and the Structure of his Children’s Stories // Versus. 1979. № 24. P. 3–36. (Совм. с А. К. Жолковским).

[На рус. яз.: Ex ungue leonem: Инварианты Толстого и структура его детских рассказов // Russian Literature. 1982. Vol. 11. № 1. P. 19–48.]

38. Поэтика выразительности: Сборник статей // Wien, 1980. 256 с. (Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband 2). (Совм. с А. К. Жолковским).

39. О приеме выразительности ПРЕДВЕСТИЕ // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Поэтика выразительности: Сборник статей. Wien, 1980. C. 13–45. (Совм. с А. К. Жолковским).

40. «Исповедь» Архипоэта Кельнского: глубинная и поверхностная структуры на службе амбивалентной темы // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Поэтика выразительности: Сборник статей. Wien, 1980. С. 145–204. (Совм. с А. К. Жолковским).

[Англ. пер.: Working papers of Centro Internazionale di Semiotica e di Linguistica, Urbino, 1981, № 103–105, а также: Poetics of Expressiveness: A Theory and Applications. Amsterdam/Philadelphia: John Benjamins, 1987. P. 255–325.]

41. О приеме выразительности ОТКАЗ // Slavica Hierosolymitana. 1981. Vol. V–VI. P. 109–135. (Совм. с А. К. Жолковским).

42. Мир Михаила Зощенко // Wiener Slawistischer Almanach. 1981. Bd. 7. S. 109–154.

43. Крылатая строфа Дениса Давыдова (опыт применения модели Тема – Приемы выразительности – Текст) // Neue Russische Literatur. Almanach. Bd. 4–5. Salzburg: Universität Salzburg, 1981–1982. S. 97–132.

44. Из наблюдений над поэтическим миром Ахматовой («Сердце бьется ровно, мерно…») // Russian Literature. 1982. Vol. 11. № 1. P. 49–90.

45. Из наблюдений над поэтическим миром Ахматовой: «Я с тобой не стану пить вино…» // Wiener Slawistischer Almanach. 1983. Bd. 11. S. 325–340.

46. Apport a` la the´orie du prologue dans la nouvelle // Cahiers d’Etudes Anciennes et Modernes, Universite´ de Montre´al. 1984. Vol. 1. P. 15–41.

[На рус. яз.: К типологии новеллистического дебюта // Wiener Slawistischer Almanach. 1989. Bd. 23. S. 133–150. ]

47. О мифологизме романов Ильфа и Петрова // Wiener Slawistischer Almanach. 1985. Bd. 15. S. 169–210.

48. La technique narrative dans «Le Ne`gre de Pierre Le Grand» de Pouchkine // Cahiers d’Etudes Anciennes et Modernes, Universite´ de Montre´al. 1985. Vol. 2. P. 48–74.

49. Мир автора и структура текста. Статьи о русской литературе. Tenafly, NJ: Эрмитаж, 1986. 350 с. (Совм. с А. К. Жолковским).

50. Молодой человек в дряхлеющем мире // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Мир автора и структура текста. Статьи о русской литературе. Tenafly, N. J.: Hermitage, 1986. С. 21–52.

[Одновременно под назв.: Из поэтики Чехова: «Ионыч» // Russian Literature. 1986. Vol. XX. P. 179–238.]

51. Энциклопедия некультурности: Зощенко, рассказы 20-х годов и «Голубая книга» // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Мир автора и структура текста. Статьи о русской литературе. Tenafly, N. J.: Hermitage, 1986. С. 53–84.

[Англ. перев.: An Encyclopedia of Unculturedness (Zoshchenko: Stories of the 1920s and The Sky-Blue Book) // Russian Studies in Literature. 1997. Vol. 33. № 2 (Spring 1997). P. 4–25; перераб. вар.: Лицо и маска Михаила Зощенко / Ред. Ю. В. Томашевский. М.: Олимп-ППП, 1994. С. 218–237.]

52. Три фрагмента поэтики Ильфа и Петрова (мир социализма; образ Бендера; мифологизм романов) // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Мир автора и структура текста. Статьи о русской литературе. Tenafly, N. J.: Hermitage, 1986. С. 85–117.

Читайте также:
Драматургия М. Зощенко: сочинение

53. О горячих точках литературного сюжета (мотивы пожара и огня у М. Булгакова и др.) // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Мир автора и структура текста. Статьи о русской литературе. Tenafly, N. J.: Hermitage, 1986. С. 118–150.

54. Поэтика обезболивания (Ахматова) // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Мир автора и структура текста. Статьи о русской литературе. Tenafly, N. J.: Hermitage, 1986. С. 175–203.

55. Poetics of Expressiveness: A Theory and Applications. Amsterdam/Philadelphia: John Benjamins, 1987. 363 с. (Совм. с А. К. Жолковским).

56. Из этюдов об искусстве рассказывания: Чехов, «Анна на шее» // Россия/Russia. Vol. 5. Venezia, 1987. P. 101–138.

57. О художественном языке Чехова // Новый журнал. 1988. Кн. 172–173. С. 318–332.

58. Сюжетное искусство Пушкина в прозе // International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1988. Vol. XXXVII. P. 115–152.

[Сокр. вар. (без раздела III): Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. Инварианты – Тема – Приемы – Текст. Сборник статей. М.: Прогресс-Универс, 1996. С. 137–156. ]

59. Mikhail Zochtchenko // Histoire de la lite´rature russe / Eds. Efim Etkind et al. Paris: Fayard, 1988. P. 415–430.

60. Романы И. Ильфа и Е. Петрова. Спутник читателя. Т. 1–2. München, Otto Sanger Verlag, 1990 – 1991, 712 с. (Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 26/1 und 26/2).

61. О некоторых спорных чертах поэтики позднего Пастернака: авантюрно-мелодраматическая техника в «Докторе Живаго» // Борис Пастернак 1890–1990 / Ред. Л. Лосев. Нортфилд, Вермонт: Русская школа при Норвичском университете, 1991. С. 190–216.

62. О романах Ильфа и Петрова // Даугава. 1991. № 7–8. C. 142–177.

63. К понятию «административного романа»: типологические заметки об «Иване Чонкине» В. Войновича // Le mot, les mots, les bons mots. Hommage a` Igor A. Mel’cuk / Sous la direction d’Andre´ Clas. Montre´al: Les presses de l’Universite´ de Montreal, 1992. P. 305–316.

[Републ.: Новое литературное обозрение. 2009. № 99. С. 143–155.]

64. Заметки о прозе Леонида Добычина // Литературное обозрение. 1993. № 7–8. C. 25–36.

65. A Generative Approach to Thematics: Poetics of Expressiveness and Modern Criticism // The Return of Thematic Criticism / Ed. W. Sollors. Cambridge, Massachusetts; London, England: Harvard UP; 1993. P. 60–79.

66. Две вариации на тему смерти и возрождения: «Скрипка Ротшильда» и «Дама с собачкой» Чехова // Russian Language Journal. 1994. Vol. 48 (159–161). P. 79–102.

67. Some Themes and Archetypes in Babel’s Red Cavalry // Slavic Review. 1994. Vol. 53. № 3. P. 653–670.

[На рус. яз.: Мотивы инициации и потустороннего мира в «Конармии» Бабеля // Поэзия и живопись: Сборник трудов памяти Н. И. Харджиева / Сост. и ред. М. Б. Мейлах и Д. В. Сарабьянов. М.: Школа «Языки русской культуры», 2000. С. 769–789.]

68. Из иллюстраций поэтической изобретательности Державина («Ласточка») // Гаврила Державин, 1743–1816 / Под ред. Е. Эткинда, С. Ельницкой. Нортфилд, Вермонт, 1995. С. 283–292 (Норвичский симпозиум по русской литературе и культуре; Т. 4).

69. О романах И. Ильфа и Е. Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» // Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев: Роман. М.: Панорама, 1995. С. 7–104.

70. Комментарии к роману «Двенадцать стульев» // Ильф И., Петров Е. Двенадцать стульев: Роман. М.: Панорама, 1995. С. 429–653.

71. Комментарии к роману «Золотой теленок» // Ильф И., Петров Е. Золотой теленок: Роман. М.: Панорама, 1995. С. 329–621.

72. The Bear in Three Dimensions. Chekhov’s One-Act «Jest» – Comic or Serious? // Elementa. 1995. Vol. 2. P. 147–169.

[На рус. яз.: «Медведь» в трех измерениях. Смешное и серьезное в одноактной «шутке» Чехова // Звезда. 2009. № 8. C. 128–144.]

73. Работы по поэтике выразительности. Инварианты – Тема – Приемы – Текст. Сборник статей. М.: Прогресс-Универс, 1996. 343 с. (Совм. с А. К. Жолковским).

74. О порождающем подходе к тематике: поэтика выразительности и современная критическая теория // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. Инварианты – Тема – Приемы – Текст. Сборник статей. М.: Прогресс-Универс, 1996. С. 20–34.

75. Из поэтики Чехова («Анна на шее») // Жолковский А. К., Щеглов Ю. К. Работы по поэтике выразительности. Инварианты – Тема – Приемы – Текст. Сборник статей. М.: Прогресс-Универс, 1996. С. 157–188.

76. Сталин в галерее героев М. Булгакова (Еще раз о пьесе «Батум») // In memoriam: Сборник памяти Я. С. Лурье / Сост. Н. М. Ботвинник и Е. И. Ванеева. СПб.: Atheneum-Феникс, 1997. С. 406–426.

77. Конструктивистский балаган Н. Эрдмана // Новое литературное обозрение. 1998. № 33. C. 118–160.

78. Антиробинзонада Зощенко. Человек и вещь у М. Зощенко и его современников // Die Welt der Slaven. 1999. Bd. XLIV. S. 225–254.

79. Aspects du Mythe sovie´tique dans les romans de Veniamin Kaverin (et principalement dans Les Deux Capitaines) // Revue des Etudes Slaves. 1999. Vol. LXXI. № 3. P. 649–671.

80. Опыт о «Метаморфозах». СПб.: Гиперион, 2002. 278 с.

81. Из иллюстраций поэтической изобретательности Державина. II. «Осень во время осады Очакова» // Эткиндовские чтения I: Сборник статей по материалам Чтений памяти Е. Г. Эткинда (27–29 июня 2000). СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2003. С. 153 – 172.

82. Антиох Кантемир и стихотворная сатира. СПб.: Гиперион, 2004. 718 с.

83. Из иллюстраций поэтической изобретательности Державина. 3. Игровая риторика «Фелицы» // Шиповник: историко-филологический сборник: к 60‐летию Романа Давидовича Тименчика. М.: Водолей Publishers, 2005. С. 525–544.

84. Три лекции о Чехове // Тыняновский сборник. Вып. 12: X – XI–XII. Тыняновские чтения. Исследования. Материалы. М.: Водолей Publishers, 2006. C. 214–274.

85. Еще раз о метрических отступлениях в «Silentium!» Тютчева // Стих, язык, поэзия. Памяти Михаила Леоновича Гаспарова. М.: РГГУ, 2006. C. 674–687.

86. «Гармоническая точность» и «поэзия грамматики» в стихотворении Пушкина «К***» («Я помню чудное мгновенье») // Russian Literature and the West. A Tribute for David M. Bethea / Eds. A. Dolinin, L. Fleishman, L. Livak. Part I. Stanford, 2008. P. 177–210 (= Stanford Slavic Studies. Vol. 35).

87. Романы Ильфа и Петрова. Спутник читателя. 3-е изд., испр. и доп. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2009. 652 с.

Читайте также:
Анализ рассказа М. Зощенко Нервные люди: сочинение

«Энциклопедия некультурности» Зощенко: сочинение

Валентинов Н. 1953. Встречи с Лениным. Нью-Йорк.

Гершензон М. О. 1919. Мудрость Пушкина. М.: Книгоиздательство писателей.

Гройс 1992 – Boris Groys. The Total Art of Stalinism: Avant-Garde, Aesthetic, Dictatorship, and Beyond. Princeton: Princeton UP.

Жолковский А. К. 1995 . Инвенции. М.: Гендальф, 1995.

Кленин 1992 – Emily Klenin. On the Ideological Sources of “Chto delat’?”: Sand, Druzhinin, Leroux // Zeitschrift für Slavische Philologie 51 (2).

Паперно 1996 [1988] – Ирина Паперно. Семиотика поведения: Николай Чернышевский – человек эпохи реализма. М.: НЛО.

Престон 1991 – Preston J. Looking back at the Revolution // The New York Review of Books 38 (13) (July 1991): 11–15.

Розанов В. В. 1913 . Люди лунного света. Метафизика христианства. СПб.: Новое время.

Чернышевский 1986 – Chernyshevsky Nikolai. What Is to Be Done? / Trans. N. Dole, S. S. Skidelsky. Intro. K. Porter. Ann Arbor: Ardis.

Чернышевский 1989 – Chernyshevsky Nikolai. What Is to Be Done?/ Trans. and intro. Michael Katz. Ithaca: Cornell UP.

Штакеншнейдер Е. А. 1934. Дневник и записки (1854–1886). М.; Л.: Academia, 1934.

Щеглов Ю. К. 1986. Энциклопедия некультурности (Зощенко: рассказы 20-х годов и «Голубая книга» // А. К. Жолковский, Ю. К. Щеглов. Мир автора и структура текста. Tenafly NJ: Эрмитаж. С. 53–84.

Хемингуэя я прочел по сегодняшним меркам поздновато, в 18 лет, зато сразу в оригинале; да и вообще, тогда, в конце 50-х, это значило, что я впереди автопробега. Почитал я и о нем и узнал, в частности, что сам он любил «Записки охотника», «Севастопольские рассказы», а также романы Джозефа Конрада. Одному приятелю, Конрада не читавшему, он сказал, что тому повезло, что ему еще только предстоит знакомиться с Конрадом, причем уже будучи взрослым.

Мне повезло не только с Хемингуэем, но и с Достоевским. В сталинской школе его не проходили (в учебнике о нем было петитом – как о факультативном авторе), дома у нас его почему-то не было, и читать его я стал тоже только в университете, но не по программе – на романо-германском русскую литературу не проходили, – а для удовольствия.

Удовольствие это, все знают, сомнительное. С одной стороны, здорово, а с другой, противно, – уж очень люди мерзко выглядят. Так что Сталина (и Горького: «больная совесть наша Достоевский») понять можно.

В любом случае, согласно Коровьеву,

«чтобы убедиться в том, что Достоевский – писатель, неужели же нужно спрашивать у него удостоверение? Да возьмите вы любых пять страниц из любого его романа, и без всякого удостоверения вы убедитесь, что имеете дело с писателем. Да я полагаю, что у него и удостоверения-то никакого не было! [20] Как ты думаешь? – обратился Коровьев к Бегемоту».

Особенно поздно прочел я «Братьев Карамазовых», – уже в своей американской профессорской ипостаси. Удовольствие (опять-таки, как говорится по-английски, смешанное) оказалось еще более острым. [21] К тому времени я уже был вооружен бахтинской теорией полифонического романа и вполне сознательно наслаждался (и учил наслаждаться студентов) «Преступлением и наказанием», где расколотому сознанию героя вторит многоголосое эхо остальных персонажей.

Какой роман Достоевского самый главный – «Преступление» или «Братья», – окончательный вердикт не вынесен. «Братья», к сожалению, слишком затянуты и разбросанны. Толстой с годами писал короче (и бесплатнее), а Достоевский – длиннее. Но удовольствия начинаются с самого начала.

Пересказывать сюжет вряд ли требуется, но велик соблазн привести стихотворную миниатюру покойного Льва Лосева (тоже американского профессора русской литературы), изложившего его в 72-х словах, набранных в строчку:

Своими словами (пересказ)

Ф. П., владелец вислых щёчек, поставил сына, блин, на счётчик! Вся эта хрень произошла там из-за бабы, не бабла. A C. был полный отморозок, немало ругани и розог он сызмалетства получил. Сработал план дегенерата: он разом и подставил брата, и батю на фиг замочил. Всё, повторяю, из-за суки. Тут у другого брата глюки пошли, а младший брат штаны махнул на хиповый подрясник и в монастырь ушёл под праздник. Ну, вы даёте, братаны!

Прежде чем быть замоченным, Федор Павлович, один из излюбленных Достоевским карнавальных шутов, всячески развлекает окружающих своими провокационными речами. Вот (в первой же книге первой части, в гл. IV, «Третий сын Алёша»), он допытывается у самого христианнейшего из своих сыновей насчет технического оснащения ада:

Зощенко Михаил

Школьные сочинения по творчеству

“Маленькие трагедии” “маленького человека” (по творчеству М. М. Зощенко)

Я хочу начать свое сочинение известными словами из ” Золотого теленка” И. Ильфа и Е. Петрова: “Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами. В большом мире людьми двигает стремление облагодетельствовать человечество. Маленький мир далек от таких высоких материй. У его обитателей стремление одно — как-нибудь прожить, не испытывая чувства голода”.

“Мещанство большое зло, оно, как плотина в реке, всегда служило только для застоя” (А. П. Чехов) (по рассказам М. Зощенко)

Михаил Зощенко, сатирик и юморист, писатель ни на кого не похожий, с особым взглядом на мир, систему общественных и человеческих отношений, культуру, мораль и, наконец, со своим особым зощенковским языком, разительно отличающимся от языка всех до него и после него работавших в жанре сатиры писателей. Но главное открытие прозы Зощенко — его герои, люди самые обыкновенные, неприметные, не играющие, по грустно-ироническому замечанию писателя, “роли в сложном механизме наших дней”.

“Смех часто бывает великим посредником в деле отличия истины от лжи…” (В. Г. Белинский) (по рассказам М. Зощенко)

Михаил Зощенко, старик и юморист, вошел в литературу в начале 20-х годов, в эпоху сложную и драматическую, полную социальных перемен и нововведений.

Грустное и смешное в рассказах М. Зощенко

Никто из русских писателей 20-х годов XX века не мог сравниться по популярности с М. Зощенко. Юношей он участвовал в Первой мировой войне, был ранен, отравлен газами и награжден орденом. Он писал больше повести, однако читатели высоко ценили прежде всего его маленькие рассказы, полные юмора и одновременно внимания к нелегкой жизни своего современника, от имени которого и ведется в них повествование. Грустное и смешное переплелось в этих рассказах неразрывно.

Читайте также:
Опыт легкой комедии Зощенко: сочинение

Объекты сатиры в рассказах М. М. Зощенко

Михаил Зощенко, автор многочисленных повестей, пьес, киносценариев, был невероятно любим читателями. Но подлинную славу ему принесли маленькие юмористические рассказы, которые он публиковал в самых различных журналах и газетах — в “Литературной неделе”, “Известиях”, “Огоньке”, “Крокодиле” и многих других.
Юмористические рассказы Зощенко входили в различные его книги.

Речевая характеристика персонажей в рассказах М. М. Зощенко

Каждый раз, когда я читаю рассказы Зощенко, меня охватывает странное чувство: вроде бы никто из тех, кого я знаю, не говорит на том языке, на котором изъясняются его герои, но почему-то создается впечатление, что так говорят очень многие. Причем все выражения и обороты кажутся такими точными, что просто дух захватывает. Возникает мысль: “Где-то я это слышала”.
Что же на эту тему говорит сам писатель?

Сатира в литературе 20—30-х годов XX века (По творчеству М. М. Зощенко) (1)

О чем поет соловей?
М. Зощенко
Русские писатели-сатирики в 20-е годы отличались особенной смелостью и откровенностью своих высказываний. Все они являлись наследниками русского реализма XIX века. Имя Михаила Зощенко стоит в одном ряду с такими именами в русской литературе, как А. Толстой, Илья Ильф и Евгений Петров, М. Булгаков, А. Платонов.
Популярности М. Зощенко в 20-е годы мог позавидовать любой маститый писатель в России.

Сатира в литературе 20—30-х годов ХХ века (по творчеству М. М. Зощенко)

Михаил Зощенко — создатель бесчисленных повестей, пьес, киносценариев, невообразимо обожаем читателями. Однако истинную популярность ему дали небольшие юмористические повествования, опубликованные в самых разнообразных журналах и газетах — в “Литературной неделе”, “Известиях”, “Огоньке”, “Крокодиле” и некоторых других.
Юмористические рассказы Зощенко входили в различные его книги.

  • Головна
  • Контакти
  • Реклама

УкрЛіб © 2000 — 2021, Євген Васильєв
При використанні матеріалів сайту, посилання на УкрЛіб обов’язкове.

УкрЛіб — читати повністю книги українською мовою

“Разведка на подступах к советской комедии”: драмы Зощенко

Театр Зощенко / Сост., вступ. ст., подгот. текстов и коммент. В. П. Муромского. – СПб.: ООО “Росток”, 2018.

В июне 1946 года Ленинградский драматический театр поставил комедию М. Зощенко “Очень приятно”. Рецензии были одобрительные: На протяжении четырех действий зрители дружно смеются и аплодируют автору, его неистощимому юмору, тонкой благожелательной иронии (Евг. Мин в “Вечернем Ленинграде” от 12.06.1946). Сегодняшний читатель “Очень приятно” обратит внимание на сюжетную близость комедии с “Гайд-парком” Дж. Шерли, может заметить и странную параллель истории полупомешанного и опасного бывшего мужа с интригой “События” В. Набокова.

Месяцем позже пьесу и спектакль обсудили вместе с автором Е. Шварц, М. Козаков, А. Брянцев и другие, тогда впервые заговорили о “театре Зощенко” как о художественном явлении. Но дни драматурга Зощенко были уже сочтены: 10 августа появились разгромные статьи Вс. Вишневского и Н. Маслина, 14 августа вышло постановление ЦК ВКП(б) “О журналах “Звезда” и “Ленинград”. Так случилось, что именно в день публикации ужасных статей в Театре комедии у Н. Акимова была читка новой комедии Зощенко “Пусть неудачник плачет”. Разумеется, о постановке речи не шло; сразу же исчезли из репертуара и “Очень приятно”, и “Парусиновый портфель”. Лишился должности уполномоченный Главреперткома по Ленинграду Гусин.

Выдающийся писатель предпринимал настойчивые попытки преодолеть цензурные рогатки, а симпатизирующие Зощенко деятели культуры старались его поддержать. В 1947 году Зощенко сочинил сатирическую комедию о “зверином оскале” капиталистической морали – водевиль о буднях американского миллионера “За бархатным занавесом” (название неоднократно менялось). Ее хотел поставить Акимов, но Главрепертком был неумолим, а многолетняя переписка автора с Маленковым, Шепиловым, Фадеевым, Cурковым и др. – безрезультатной. В начале 1950-х годов Зощенко написал “бракоразводную” комедию для кукол С. Образцова: дело молодой симпатичной пары слушали милитаристские куклы. И опять не удалось добиться разрешения. Не имела ни театральной, ни кинематографической судьбы и пьеса о молодом Горьком “Первые шаги” (1954), которую Зощенко написал вместе с официальным биографом Буревестника Ильей Груздевым.

Пьесы Зощенко вернулись на подмостки лишь после смерти автора.

Сочинения Зощенко для театра пребывают в тени его яркой прозы. Настоящее издание впервые представляет Зощенко именно как драматурга: в сборник включены десять многоактных пьес, написанных на протяжении четверти века.

Первым серьезным театральным опытом Зощенко стала комедия “Уважаемый товарищ” (1929). Ее антигерой Барбарисов – безнравственный ответственный работник, подвергался партийной “чистке”. Пьесой страшно заинтересовались Мейерхольд с Ильинским, и память Веры Зощенко сохранила реплику режиссера: Неужели он умрет и не поставит пьесы Зощенко в своем театре? Цензура не пропустила “Уважаемого товарища” и “Самоубийцу” Н. Эрдмана. Однако комедию Зощенко в мае 1930 года выпустил Ленинградский театр сатиры (режиссеры Э. Гарин и Х. Локшина, в главной роли Л. Утесов).

Зощенко-драматург старался идти в ногу со временем. Интрига “Уважаемого товарища” (1929) строится вокруг “чистки” (Я со своими родителями отношения не имею!); также упоминают в ней инженера-вредителя путей сообщения. В “Опасных связях” (1939) разоблачают “врагов народа” – иностранного шпиона и бывшего агента-провокатора царской полиции. Мелодрама “Маленький папа” (1942–1943, в соавторстве с В. Павловским), которую Зощенко предлагал Н. Акимову и Ю. Завадскому, посвящена была будням эвакуированных. В “Очень приятно” (1945) Зощенко вывел на сцену поправляющихся от ранений офицеров и рассказал о встречах разлученных войной людей.

Едва ли не самым злободневным был совместный с Е. Шварцем памфлет “Под липами Берлина”. Правда, комические неудачи Гитлера и его окружения в резиденции, деревне и сумасшедшем доме, показанные на ленинградской сцене в августе 1941 года, находились в очевидном диссонансе с обстановкой на фронте и в городе: Что же ты сделал, Миша? Немцы не сегодня-завтра возьмут Ленинград и нас всех повесят! (слова сестры писателя из воспоминаний В. Зощенко).

Вообще, острое сатирическое перо драматурга нередко выходило из повиновения. И тогда персонаж “Опасных связей” (1939) называл июнь 1937 года гуманным временем. Гитлер перефразировал Ленина: Интеллигенция – это отбросы нации. Наука переходила на службу государству. Родители и дети боялись друг друга, как жандармов. А общественное мнение имело важность только при капитализме.

Взгляды Зощенко на частную жизнь сформировались в довольно раскрепощенные времена – революционные и первые пореволюционные годы.

Осколки либертинажа можно увидеть и при чтении пьес Зощенко 1940-х годов. Красные офицеры непринужденно кокетничают друг с другом, майор пишет анонимное любовное письмо капитану, 23-летний лейтенант усыновляет 12-летнего сироту, а одному офицеру прямо говорят, что у него женский характер. Любопытно, что подобную фразу в свой адрес Зощенко вполне мог слышать от жены Веры: Он очень слабый и женственный, и в нем нет ничего мужского (см. В. Зощенко. О болезни и литературной работе М. Зощенко // ЕРОПД на 2013, 2015, 2016 гг.).

Читайте также:
Драматургия М. Зощенко: сочинение

Кроме того, навязчивым мотивом в пьесах Зощенко является супружеская неверность, часто обоюдная. Вероятно, здесь необходимо обратиться к истории семейной жизни автора. 22 июля 1920 года его женой стала учительница Вера Кербиц; прожили они в браке до самой смерти писателя. Судя по фотографиям и мемуарам, Вера была очень привлекательной женщиной. У обоих были увлечения за пределами семейного круга. Михаил обыкновенно выходил в общество в одиночестве. Вера устраивала артистические понедельники дома (1928 год). Подчеркивал супружескую сепаратность и домашний интерьер: Комнаты жены и Миши не сообщаются, дверь заставлена и, чтоб попасть из одной в другую, надо обогнуть переднюю и темный коридор. У жены огромная, квадратная, пышно обставленная комната-спальня из стильной мебели (песочно-желтовато-розовое, ковер, звуки приглушены, огромная кровать – мебель, словно купленная где-то с аукциона у дворцовой челяди, нечто до последней степени громоздкое и неприятное). У Миши – черная кожа, кабинет (с велосипедом, почему-то поставленным на диван), темновато, солидно и опять впечатление, что с чужого плеча (из дневника М. Шагинян, март 1934 года).

Муж и жена ревновали друг друга, каждый требовал большей независимости, но и расстаться они не могли. И даже как женщина я перестала существовать для него. Лишь месяц спустя, после того, как первого мая за мной на его глазах стал ухаживать его приятель Кожич (постановщик “Очень приятно”), он потянулся ко мне, как к женщине… но близости духовной по-прежнему не было (В. Зощенко. О болезни и литературной работе М. Зощенко; события 1944 г.).

Некоторые эпизоды повседневной жизни семьи Зощенко в преображенном виде попадали на сцену: Но вдруг в конце декабря – крупная ссора вечером. По моем возвращении из театра, где я была с одним своим хорошим знакомым. Кстати – забавная подробность – он обычно приходил ко мне в гости вечером, прямо со службы, и свой портфель обычно оставлял в передней на подзеркальнике. Михаил как-то обратил на это внимание и смеялся: “Врет, очевидно, жене, что задерживается на службе, на сверхурочной работе или на заседаниях” (В. Зощенко. О болезни и литературной работе М. Зощенко; события 1935 г.). Конечно, этот случай Зощенко использовал в развертывании интриги “Парусинового портфеля”!

Рискну предположить, что у Зощенко больше оснований именоваться “советским Мольером”, нежели у Булгакова. Например, в записях 1940-х годов Зощенко классифицирует характеры:

Утешитель. Деятель. Неудовлетворен собой. Скептик. Гуманист. Властолюбивый. Обжора. Неудачник. Деспот. Делец. Злорадный. Строгий…

Кокетка. Болтливая. Хохотушка. Сплетница. Хочет всем нравиться. Презрение к мужчинам. Хвастливая. Поэтическая особа…

Подобное нарочитое выделение одной черты в характере еще Пушкин не без оснований приписывал Мольеру. Вера Зощенко пьес не сочиняла, но она тоже нашла в писателе и муже одно определяющее качество – благородство:

Я страшно ценю в нем то, что от него никогда не услышишь ни одного пошлого слова, он никогда не скажет и не сделает того, от чего может покоробить… в нем какое-то чарующее благородство… После него все люди, все мужчины кажутся мне такими грубыми, некрасивыми, во всех них я встречаю те маленькие, еле заметные черточки, которые заставляют меня внутренне морщиться (В. Зощенко. О болезни и литературной работе М. Зощенко; запись 18.01.1924 г.). К сожалению, Михаила Зощенко преследовали “проклятые вопросы” –​ квартирный, цензурный, нервный, половой, – но он не покидал ряд самых привлекательных своих героев – инженеров Баркасова и Уважаева, не говоря обо всех этих милых офицерах!

Константин Львов

Архивист в Международном Мемориале, кандидат исторических наук

Бесплатные школьные сочинения

Блог «Лучшие школьные сочинения» – место, где можно бесплатно списать готовые школьные сочинения по русскому языку и литературе. Предлагаю ознакомится с сочинениями для 7, 8, 9, 10 класса по русской литературе.

Драматургическое наследие М.М. Зощенко

  • Получить ссылку
  • Facebook
  • Twitter
  • Pinterest
  • Электронная почта
  • Другие приложения

Драматургическое наследие М.М. Зощенко — достаточно обширное и своеобразное, чтобы стать объектом внимания и изучения, — всегда считалось наиболее слабой, неинтересной частью творчества писателя. Его комедии практически не имеют сценической истории (за исключением пьес одноактных, написанных, к слову сказать, скорее для эстрады, нежели для собственно драматического театра), они мало известны не только массовому зрителю, но и режиссерам, театроведам, театральным критикам. По мнению же большинства литературоведов, которые все-таки обращаются — чрезвычайно редко и неохотно — к драматургии Зощенко, она вторична по отношению к его прозе, а значит — не добавляет ничего существенного к художественному облику крупнейшего советского сатирика.
Действительно, Зощенко написал свою первую комедию («Уважаемый товарищ») в самом конце 20-х годов, будучи уже очень известным писателем, и, оставшись крайне неудовлетворенным постановкой ее в Ленинградском театре Сатиры и разочарованным невозможностью постановки в Театре Мейерхольда, опубликовал пьесу «как литературное произведение, а не как работу для театра». Объясняя первую неудачу «недостаточным знанием сцены», он не только не оставляет драматургии, но продолжает поиски как раз в плане освоения «железных законов» театра, как особого вида искусства.

Его последующие, теперь уже одноактные, пьесы свидетельствуют о пристальном внимании к событийному ряду, развивающему действие, к точности характеристики каждого действующего лица — даже самого второстепенного, — к приданию всем персонажам индивидуально-своеобразных черт, причем в сфере не только внутренней, но и внешней выразительности. Конечно, в то время, т.е. в первой половине 30-х годов, драматургия находится на периферии писательских устремлений Зощенко, он обращается к ней от случая к случаю, часто отвлекаясь от работы над прозой во имя общественной необходимости: практически все одноактные пьесы написаны с целью поддержки молодой советской эстрады, переживающей тогда процесс становления. Однако работа над «Преступлением и наказанием», «Свадьбой», «Неудачным днем», «Культурным наследием», несомненно, дала писателю определенный драматургический опыт, позволила освоить и осмыслить «законы сцены», загадку которых, действительно, не могли разгадать многие крупные прозаики. Более того, вполне уместно предположить, что появление рассказов типа «Забавного приключения» или «Парусинового портфеля» также связано с интересом к театру. Столь непохожие не ранние, якобы бессюжетные, новеллы 20-х годов, они построены по чисто водевильному принципу, с несколько искусственной, но чрезвычайно запутанной интригой, невероятными совпадениями и обязательным распутыванием всех узлов только в финале. Таким образом уже драматургия оказывает известное влияние на творческую манеру писателя — и в работе над прозой.
Этот «водевильный» принцип будет так или иначе присутствовать во всех последующих комедиях Зощенко, от «Опасных связей» до бесчисленных вариантов «американской» пьесы.

Читайте также:
Анализ рассказа М. Зощенко Нервные люди: сочинение

Однако, если в «Опасных связях» критикуются общественные пороки — реально существующие или мнимые, — выводятся на сцену персонажи мелкие, корыстные, пошлые, т.е. откровенно отрицательные, то в «Парусиновом портфеле» сатирические мотивы, социальная заостренность полностью отсутствуют. Поэтому, несмотря на то, что «Парусиновый портфель» написан сразу же вслед за «Опасными связями», скорее всего еще в 1939 году (в разных источниках даны различные даты написания), именно с этой пьесы начинается новый, особый этап в жизни Зощенко-драматурга, этап крайне многообещающий, но завершившийся трагическим признанием: мне же в драматургии не везет. И я сожалею, что последние годы искал счастья именно в этой области. На самом деле, сложись обстоятельства иначе, пьесы Зощенко могли бы стать явлением нашего театра.

40-е годы стали для писателя временем, когда он, наконец, «наибольшее внимание» начал «уделять драматургии», причем именно в 40-е годы он ведет активные поиски в области освоения новых тем и новых жанров.

Естественно, говоря об этом периоде, следует выделить в особую тему пьесы и киносценарии, написанные во время Великой Отечественной войны или посвященные ей: их появление было продиктовано чрезвычайной ситуацией, крайней необходимостью и поэтому прерывает линию, начатую «Парусиновым портфелем» и продолженную сразу после войны.
Итак, «Парусиновый портфель» (1939), «Очень приятно» (1945), «Пусть неудачник плачет» (1946). Все три пьесы лишены сатирической заостренности, все три обладают более или менее запутанной интригой, все три посвящены чисто житейским проблемам. На первый взгляд может показаться, что они мало чем отличаются от типичных «бесконфликтных» комедий, являются уступкой автора идеологическому диктату, тем более, что он уже пережил страшный разгром и запрещение «Опасных связей». Однако то, что «критика» «Опасных связей» была началом планомерно организованной травли писателя, стало ясным гораздо позднее, и в 1940 году Зощенко не воспринял ее как катастрофу. С другой стороны, его отход от сатиры начался гораздо раньше и едва ли был продиктован причинами исключительно конъюнктурного характера (тем более, что те же «Опасные связи», безусловно перегруженные — вполне в духе своего времени — шпионами, провокаторами и оппозиционерами, имеют к сатире самое прямое отношение — при том, что были написаны в 1939 году). Кроме того, работая над «Парусиновым портфелем», Зощенко не мог знать, какая участь постигнет его предыдущую пьесу.

В разное время выдвигалось множество версий, объясняющих причины отхода Зощенко от сатиры. Наверное, сегодня уже невозможно установить, которая из них — истина, да и причин этих, вероятней всего, не так уж мало. И все же можно с достаточной долей уверенности утверждать, что «Парусиновый портфель», «Очень приятно», «Пусть неудачник плачет» кажутся данью так называемой «теории бесконфликтности» только при очень поверхностном их прочтении.

Все произведения Зощенко обладают одной удивительной особенностью: по ним можно изучать историю нашей страны. Никогда не работая для «читателя, которого нет», тонко чувствуя время, писатель сумел зафиксировать не просто проблемы, волнующие современников, но и такое, сложно поддающееся научному анализу явление, как «стиль эпохи». Будучи новаторскими по своей сути, его рассказы, повести, пьесы каждого десятилетия зачастую неуловимо похожи — чисто внешне — на произведения других авторов тех лет. Если говорить о драматургии, то уже «Уважаемого товарища» бесконечно сравнивали то с «Клопом» и «Баней» (которую, кстати, сам Зощенко считал пьесой «сценически беспомощной»), то с «Мандатом», в то время, как комедия Зощенко несет с себе ряд принципиальных внутренних отличий от пьес В.В. Маяковского и Н.Р. Эрдмана и предлагает новые пути в освоении актуальной для этого времени темы. Так же и «Опасные связи» отражают атмосферу общества конца 30-х годов, а последующие комедии — атмосферу чуть более позднего времени — причем самой формой своего построения.

Очевидно, задачу создания бытовой комедии Зощенко и ставил перед собой, работая над «Парусиновым портфелем», причем, в отличие от одноименного рассказа, быт здесь — не агрессивен, не мешает человеку, не портит его жизнь. При сохранении событийного ряда в рассказе и пьесе совершенно иначе расставлены идейные акценты. В прозаическом первоисточнике конфликт строится на реальной измене мужа, а развязка наступает лишь в нарсуде, где не кто-нибудь, а судья дает оценку происшедшему: мещанский быт с его изменами, враньем и подобной чепухой еще держится в нашей жизни и. это приводит к печальным результатам. В комедии же все перипетии объясняются случайностью: если бы замдиректора Тятин вовремя вспомнил, что у Баркасова есть жена, он не стал бы организовывать тому поход в театр с сотрудницей, и тогда бы вообще ничего не случилось. Конфликт лишен социальной остроты, «мещанский быт» ни в коем случае не обличается, да впрочем, быт здесь и не является «мещанским».

Скорее, показана обычная жизнь обычных людей, с обычными житейскими проблемами и неурядицами, не несущими никакой угрозы обществу и не приводящими к «плачевным результатам», отчего и финал комедии полностью благополучен. При этом драматург выполнил свою задачу и вывел на сцену действительно «живых людей и настоящие страсти» — пьесу нельзя назвать «комедией положений». Напротив, все события объяснимы, в первую очередь, с позиций психологических: только такой человек, как Тятин — добрый, преданный, но недалекий — мог воспринять буквально совет, данный директору доктором — пойти в театр для поправки здоровья с какой-нибудь знакомой. Именно Алиса Юрьевна, прожившая особую жизнь, смогла уверить дочь в неверности ее мужа, именно Баркасову было неудобно отказать Софочке. Персонажи комедии любят и ревнуют, страдают и радуются, ненавидят и прощают. Неправдоподобные события оправданы драматургом правдоподобными и яркими, своеобразными характерами. Следует заметить, что не только поведение, но и речь героев обладает точной образной индивидуальностью, обусловленной особенностями их жизни , натуры, мышления.

Рейтинг
( Пока оценок нет )
Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: